Распознавания - Уильям Гэддис
— Кому? спросил без интереса Отто.
— Его девушка нешуточно влипла. Хотела выйти за него в прошлом году, но просила сперва сходить на психоанализ. У Макса денег не было, и тогда оплатила она. Теперь аналитик говорит, что Макс влюбился в нее по всем невротическим причинам, какие только есть. Ни фига не круто, чувак. Она ему уже не нужна, но бросить ее не получается, потому что он не может прекратить психоанализ.
— А она знает?
— Кто, Эдна? Она…
— Какая Эдна?
— Эдна Мимс, блондинка из Аптауна. Он ее сюда водил, чтобы шокировать, а потом вел к себе, чтоб завалить…
— Эдна? сказал Отто, не в силах сглотнуть. — С ним?
Все на миг затихли от визга тормозов снаружи, ожидая удовлетворения от громкого столкновения. Они были разочарованы. Взамен, когда снова накатил коллективный разговор, на его волне вплыл Эд Фисли. За ним, как плоскодонка за яликом на бурном море, следовала блондинка, поправлявшая подвязку. — Принеси выпить, вот и все, что мог сказать Эд Фисли, садясь за столик Отто.
Был здесь и мистер Феддл. Он с трудом стоял, с рукой на бедре высокой светловолосой девушки, чье деликатно изваянное лицо и новоанглийский акцент говорили о хорошей родословной. — Его мать — милейшая бостонка, сказала она, — уж-жасно интересуется собаками, уж-жасно не одобряет вивисекцию. Они смотрели на Ансельма, который выглядел так, будто готов упасть на колени. Позади нее Дон Билдоу сказал, — Он превосходный поэт, когда старается. Он приглядывает за моей дочерью, когда мы уходим, мы с женой. Я не смотрел на другую женщину с тех пор, как мы женились. Затем, с рукой на плече мужской рубашки светловолосой девушки, — Я тебе нравлюсь?
Борода за столиком Отто сказал, — Это Хемингуэй? Эд Фисли оглянулся на Небритого Здоровяка, который как раз сказал, — Ни один педик в истории не творил великое искусство. Фисли смотрел отсутствующе, но ответил, — В нем есть что-то знакомое.
— Самое чертовское, что я слышал, сказал Отто, глядя на Макса, частично оправившись. Попросил жестом еще выпить. Допив, сказал, — Мне нужно позвонить. Возможно, мне придется уехать в Перу и северную Боливию.
— Сегодня-то? — спросил Фисли. — Полетишь? Хотел бы я махнуть с тобой, но… скажем, если дождешься завтрашнего вечера… Завтра мне надо на свадьбу, но…
— Нет, в смысле сейчас мне надо только позвонить отцу, сказал Отто небрежно, словно знал его всю жизнь.
— Передавай от меня привет старому черту, окликнул вслед Эди Фисли.
Отто позвонил, договорился о встрече через неделю с нервным голосом на другом конце провода. Они встретятся в вестибюле отеля в Мидтауне, в восемь (— Если наденешь тот зеленый шарф, что я послал тебе на Рождество два года назад, Отто, у меня есть такой же. Так мы узнаем друг друга. И я надену очки… сказал голос, пробормотав, когда трубку на другом конце уже повесили, — Надо было сказать очки без оправы?). Отто согласился быстро — он не знал, где его зеленое кашне, но продолжать было бы уж слишком — хватало и того, что приходилось прибегать к такому приему, чтобы узнать собственного отца.
Когда он вернулся, за столиком сидели семеро. Художники опознавались по грязным ногтям; писатели — по речи с вымученными односложностями и агрессивными вульгарностями, маскировавшими их умы. — Ага, я делаю ее психоанализ, сказал один, постукивая по столу Матушкой Гусыней.
— Я вам говорю, существует заговор педиков, чтобы захватить все. Сами посмотрите вокруг, сказал парень в красной охотничьей кепке. — Педики захватили литературу, захватили театр, захватили живопись. Поди попробуй найти галерею, где выставят твои картины, если ты не педик, добавил он, поднимая сигарету между заляпанных краской пальцев. — Почему, по-вашему, бабы нынче так чертовски глупо выглядят? Потому что педики шьют им одежду, педики диктуют женскую моду, педики делают им укладку, педики снимают все фотографии в модных журналах. Они специально все больше выставляют баб дурами, пока уже никому не захочется лечь с ними в постель. Это заговор.
Рядом с их столиком высокая смуглая девушка, говорившая с Ансельмом, сказала кому-то знакомому, — Ты знаешь ту девушку? Хочу с ней встретиться.
С рукой на плече Эсме Отто наклонился к ней и сказал, — Пошли отсюда. Эд Фисли поднял глаза, — Хотите на вечеринку? Куча педиков устраивает большой бал в Гарлеме.
— Дрэги? спросил кто-то.
— Что — дрэги?
— Когда они все одеваются как женщины.
— Точно-точно, дрянь, сказал кто-то еще. — Этот бал дрянь.
Раздался громкий взвизг. Ансельм на четвереньках встретился с таксой и держал ее ухо в зубах. Высокая темная девушка взглянула на дверь, увидев, как начал входить, но его оттолкнули, робкий итальянец. — Боже, сказала она, — вот и мой идиотский кузен. Ухожу к соседям. — У меня есть для нее врач, говорил молодой человек. — Он согласится за двести пятьдесят, но я не могу ее найти. Как ни позвоню, каждый раз натыкаюсь на Розу, ее чокнутую сестричку Розу.
Отто и Эд Фисли, с Эсме между ними, направились к двери. Небритый Здоровяк отвернулся, когда мимо проходил Фисли. — Конечно я его знаю. Чертовски хороший художник, мистер Мемлинг, говорил он, доставая из кармана квартовую фляжку. — Не могли бы вы налить сюда мартини? Да, все, что вы обо мне читали, правда, люблю всегда иметь про запас. Конечно, гляну твой роман когда угодно, договорил он, когда парень подвинул ему через стойку десятидолларовую банкноту.
— Хоспади где-то я его точно видел, сказал Фисли.
— Это потому что он Эрнест Хемингуэй, откликнулся голос поблизости.
— Париж? сказала светловолосая девушка. — Я бы за весь город пряям даже задницу не почесала…
Мистера Феддла вытолкнули в дверь перед ними. Там они встретили Анну. — Стэнли здесь? спросила она. — Не видели. — Ему нужно в больницу, к матери, сказала Анна. — Она никак не умрет. Потом Анна растворилась в бульоне, где музыкальный автомат играл «Вернись в Сорренто».
— Где Аделин? — спросил Отто.
— Не знаю. Ну ее к черту, сказал Фисли.
Аделин они нашли спящей в машине. К счастью, модель была новая, с низкой посадкой и низким центром гравитации, благодаря чему автомобиль не переворачивался на поворотах. Попасть на бал было непросто, когда Эд Фисли предложил уделать любого, кто их
