Распознавания - Уильям Гэддис
Дым и человеческий голос создавали единую текстуру, сплетая вместе этих людей, для кого Данте шесть столетий назад оживил Ад. Шел разговор интеллектуального напора, неслыханного с тех пор, как Лаберий рекомендовал персонажу в одной из своих драм ознакомиться с началами философии в туалете. Были здесь поэты, писавшие картины; художники, критиковавшие музыку; композиторы, рецензировавшие романы; непубликовавшиеся романисты, писавшие стихи; но поэт, войдя, мог бы вспомнить Петрарку, нашедшего папский двор в Авиньоне «стоком всех пороков, где добродетель считается знаком глупости, а проституция ведет к славе»{175}. Впрочем, у Петрарки был повод раздражаться — его сестру совратил папа: здесь о подобном никто не заявлял, хотя многие бы осмелились, если бы им только пришло подобное в голову, особенно те — и причем радостней, — у кого были младшие братья.
— Это там правда сидит Эрнест Хемингуэй? — сказал кто-то, когда они вошли. — Где? — Вон там, за стойкой, здоровяк, ему бы еще побриться не помешало, видишь? благодарит, что его угостили, видишь его?
— Пожалуй, меня можно назвать позитивным негативистом, сказал кто-то еще.
— Макс хорошо чувствует пространство, сказал юнец справа от них, увиливая, чтобы пропустить Эсме, — но его геометрические тела не сравнятся, скажем, с телами Уччелло. А где будет абстракция без геометрии, я вас спрашиваю?
Пока глаза Отто бегали в поисках Макса, Эсме вошла с летящей легкостью, и удовольствие озарило ее тонкое лицо, когда она улыбалась одному за другим с изящной фамильярностью. — Вон он, сказал Отто, когда они садились. Музыкальный автомат играл «Вернись в Сорренто». Отто поправил перевязь, пригладил усы. Эсме села, глядя на этот призрачный прилив с безмятежностью женщины с картины; и часто поворачивавшиеся к ней лица, как у посетителей галереи, всматривались с отсутствием, пока, неузнанные, вернув самосознание, не отворачивались, один — чтобы сказать: — Я знаю ее, но Бог знает, кто он такой; другой — Ее клали на несколько месяцев, пару лет назад; а третий — чтобы послушать анекдот о Каррузерсе и его лошади.
На столике Макса среди его и шести других локтей, множества мокрых пивных стаканов, книги «Фьюить Фьюить Фьюить»{176} и экземпляра Матушки Гусыни лежала «Тщета времени». Макс поднялся, подошел вместе с ней.
— Что о ней думаешь? спросил Отто любезно, не поднимаясь. Вернул страницы, смахнул пару еще не просохших пятен.
— Что ж, Отто, это хорошо, сказал с сомнением Макс.
— Но — что? Что думаешь?
— Что ж, скажу как есть. Местами было странно. Будто я это уже читал. Есть там реплики…
— В смысле и ты думаешь, что это плагиат? Отто дал название слову.
— Что ж, сказал Макс, посмеиваясь, как друг.
— Слушай, ты ее выложил прямо здесь, в смысле, на стол. Они… В смысле, все ее видели?
— Они на нее поглядывали. Я не думал, что ты будешь против, и, понимаешь, я хотел спросить, что они думают об… узнавании.
— Ну? Отто открыл дипломат, отвернув его так, чтобы не было видно, что там пьеса присоединилась к своим двойникам.
— Что они думают? Думаю, примерно то же самое, признался Макс. — Джордж сказал, у него ощущение, будто он почти мог договорить одну… одну реплику. А Агнес…
— Агнес Дей? В смысле ты разговаривал о пьесе с ней?
— Ну, случайно зашла речь. Я был сегодня утром у нее в кабинете, обсуждал свой роман. Он выходит весной. Она сейчас пытается договориться о французских правах.
— Но, как по-твоему, откуда же я все списал, если ты так уверен, что я это украл.
— Никто не говорит, что ты что-то украл, Отто. Просто некоторые реплики немного… знакомы.
— Да но откуда?
— А это и есть самое странное — никто не может понять, только вроде кто-то вспомнил — и все равно ломает голову. Но не волнуйся так, Отто. Хорошая пьеса. Потом он выпрямился, убрал руки со стола и сказал, — Я выставляю на этой неделе картины, можешь прийти на открытие?
— Да, но…
— Спасибо, что разрешил почитать, Отто…
— Там есть одна строчка, которую я позаимствовал, в смысле добавил просто для пробы… окликнул его Отто, но Макс ушел за свой столик, где что-то сказал тем, кто сидел с ним. Они посмотрели на Отто.
Эсме ела молча, напротив безмолвной ярости Отто, придавленной теперь до угрюмости четырьмя стаканами виски, пока не принесли его телятину с перцем.
— Привет Чарльз, сказала Эсме, подняв взгляд, добрый. — Ты сегодня очень хорошо выглядишь. Чарльз бледно улыбнулся. В его волосах блестело серебро. Запястья — перевязаны, стакан — пуст. — Хочешь мое пиво, Чарльз? Потому что я пить не могу. Она отдала ему стакан, и, что то бормоча, даже не взглянув на Отто, он ушел.
— Право, Эсме.
— Что такое, Отто? спросила она бодро.
— Ну в смысле, я же не могу угощать пивом всех.
Она улыбнулась ему. — Это потому что не хочешь, сказала она.
— Вот именно, не хочу, сказал он, оглядевшись и вернувшись к своей тарелке.
— Конечно я знаю, что скоро Рождество, сказал кто-то позади. — Господи, и что мне теперь делать, радоваться?
Из конца бара раздался взвизг; и многие, заподозрив, что он нечеловеческий, обернулись увидеть, как такса на тугом поводке спасает свой зад из плевательницы. Небритый Здоровяк отступил. — Мне чертовски жаль, сказал он. — О, сказал парень на другом конце поводка, — мистер Хемингуэй, можно вас угостить? Вы же Эрнест Хемингуэй, да?
— Друзья зовут меня Эрни, сказал Небритый Здоровяк и, повернувшись к стойке, — двойной мартини, парень.
Хотя казалось, что ресторан забит до отказа, с улицы входило все больше людей, восклицая приветствия, оттаптывая ноги, с ворчанием извиняясь, пробиваясь к стойке.
— Эликсир терпингидрата с кодеином в маленьком грейпфрутовом соке, на вкус как апельсиновый Кюрасао. Недаром я был помощником фармацевта во флоте.
— А когда я служил во флоте, мы пили «Аква Вельву», ту штуку для бритья. На борту можно было купить сколько угодно.
— Да? А вот мочу пантеры пил? жидкое топливо из торпед?
Музыкальный
