Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

с копнами пшеницы (снопы вязать было некогда, хлеб копнили, как сено), за полем чернели амбары, зимовье стана первой бригады, пылила молотилка, среди поля у одной из копен собрались все бабы – косари и копнильщики. Рымарев правил мимо, на стан бригады, но бабы замахали руками, приглашая его подъехать. Он свернул с дороги, колеса ходка запрыгали по бороздам, под шинами зашелестела стерня.

Отделившись от баб, навстречу ему пошла тетка Степанида. Она взяла лошадь под уздцы:

– Придется тебя спешить, Павел Александрович. Подвода нужна.

– Что случилось?

Бабы стояли полукругом, спиной к нему. Он соскочил с ходка, шагнул к ним, но тетка Степанида загородила дорогу:

– Туда нельзя.

– Что здесь происходит?! – встревоженно повторил он свой вопрос.

– Да ничего такого… Феня Белозерова рожать вздумала…

Он попятился к ходку, услышал пронзительный, с подвыванием стон. Тетка Степанида велела держать ему лошадь, сама пошла к бабам, и он услышал ее воркующий говорок:

– Рот открой, голубушка, и шибчее, шибчее кричи…

– Что вы стоите, женщины! – растерянно и сердито крикнул он. – Везите скорее!

Бабы возле роженицы расступились на одно мгновение, и Рымарев увидел на копне хлеба закрытую тужурками Феню, ее запрокинутое лицо с выпученными, обессмысленными болью глазами, отвернулся. К нему подошла Устинья, сказала:

– Иди на стан.

– А как же?.. – задал он глупый вопрос.

– Управимся. Семейским бабам рожать под суслоном не в новинку. Иди, иди.

Оглядываясь, он пошел через поле на стан, и вслед ему несся отчаянный вопль. Он жалел, что Стефан Иванович не слышит этого вопля. Не сумасбродство ли посылать на работу жену на сносях? Кому и что он хотел доказать этим? Каким грубым, душевно бесчувственным надо быть, чтобы допустить такое!

На полевом стане он пробыл до вечера. Здесь узнал, что Феня благополучно разрешилась девочкой, в целости-сохранности доставлена домой. Его удивляло, что бабы не придавали этому особого значения.

– Просчиталась бабонька, с кем того не бывает? – подвела черту под разговором тетка Степанида.

Стефана Иваныча никто не осуждал, и никто не удивлялся, что так вышло. Но Рымарев почти целый день только об этом и думал. Волновал его теперь не сам по себе этот случай, а то, что он менял его личные планы. Надумал он было Верку свою назначить уборщицей в контору. Работы там в день – час, от силы два, времени хватит и корову доить, и дом содержать в порядке. Но теперь разве назначишь? Бабы шум подымут, про Феню Белозерову сразу вспомнят. Вот ведь что получается!

За обедом Верка жалостливо поглядывала на него.

– Похудел ты, Паша. Голодаешь, поди, без меня?

– Что он, маленький? – рассмеялся сын.

– И-и, Васенька, еще хуже маленького. Ты, Паша…

– Не зови меня на людях Пашей, – раздраженно буркнул он.

– Да как же звать-то? – удивилась Верка.

Не в меру бойкий сын ответил за него:

– Зови товарищ председатель. – Это ему, видать, понравилось, спросил: – Я тоже должен звать – товарищ председатель?

– Сиди! – строго сказал он, оглянулся: не слышит ли кто их разговор.

Сын замолчал. Но через минуту заговорил опять:

– А я на веялке бригадиром… И моя бригада первая по классу.

– Молодец, – рассеянно похвалил он.

Доброе утреннее настроение совсем пропало. Окончательно его испортила Устинья. С нею поехали по полям. Он рассказал ей, какие участки надо скосить в первую очередь, какие оставить напоследок. Она молча слушала, соглашаясь, кивала головой, но он не был уверен, все ли она поняла, как надо.

– Вы бы записывали, что ли. Напутаете.

– А чего путать-то? – с пренебрежением отозвалась она. – С этого конца убирай или с того, разницы нет. Так и этак немало хлеба под снег уйдет.

– Кто это вам сказал?

– Вижу и без подсказок.

– Прошу не паниковать! С таким настроением, как у вас, конечно, ничего хорошего не сделать.

– При чем тут мое настроение?

– А при том, что бригадиром тебя поставили не для того, чтобы панику сеяла, а для того, чтобы правильно, умело, авторитетно и ответственно руководила народом.

– Сыплешь слова, как веялка мякину! – дерзко сказала она. – Вместо этого лучше посчитай, сколько мы до снегу убрать сможем, да скажи мне, что сделать… а то… Для чего меня поставили, я и сама хорошо знаю.

– Сомневаюсь.

Прямо с поля он поехал домой. Надо будет, пожалуй, собрать правление и назначить кого-то другого бригадиром. Ничего не выйдет из Устиньи. Уж если с первых дней она осмеливается дерзить, то нетрудно представить, какой будет через полгода-год.

Смеркалось, когда подъехал к деревне. Зашел домой, запер на ночь скотину, кур, выпил кружку молока и пошел в правление. В его кабинете, не зажигая света, сидел Белозеров. В темной синеве окна вырисовывалась его щуплая, узкоплечая фигура.

– Ты что это в темноте?

– Да так… Сижу, думаю. Дочурка новорожденная скончалась.

– Вот как! А жена?

– Она-то ничего. Плачет, конечно. От слез ушел сюда.

Рымарев снял со стены лампу, зажег ее, протер бумажкой стекло.

– По-моему, это варварство. Ничем не оправданное.

– Что?

Под взглядом немигающих глаз Белозерова он смешался.

– Оставь… – тихо сказал Стефан Иванович.

Павел Александрович взял со стола лампу, хотел повесить ее на стену, но Белозеров отвел его руку и стал сосредоточенно соскабливать ногтем с медного бока лампы черное пятнышко.

– Кого за себя оставишь? – вдруг спросил он.

– В каком смысле – за себя? – В груди сильно толкнулось сердце и застучало часто-часто.

– Нас берут в армию… – невыразительным голосом проговорил Белозеров, продолжая соскабливать пятнышко.

Только на одну секунду у Рымарева мелькнуло сомнение, он почти сразу понял, что Белозеров говорит правду. Потер рукой грудь, там, где колотилось сердце.

– Добился?

До слез стало обидно Павлу Александровичу: бронь была для него не только освобождением от службы, но прежде всего признанием заслуг, неоспоримым свидетельством того, что он здесь самый нужный человек и что его мирный труд в некотором роде даже важнее воинской доблести. Но все это оказалось ничем. Его даже и не спросили. Там, где решалась его судьба, оказалось достаточно слов этого неуравновешенного, неумного, недалекого человека! А он-то старался, себя не жалел. Заслужил благодарность!

– Ты понимаешь, на что мы обрекаем колхоз? – с болью и яростью спросил он.

– Понимаю, – вяло отозвался Белозеров. – Тяжело будет. Сидел сейчас, думал… – Он откачнулся от лампы, уперся руками в кромку стола, взгляд его стал острым, решительным. – Так кого оставим за себя?

Рымарев подобрался. Может быть, не все так безнадежно? Может быть, есть какой-то ход, способный разрушить комбинацию Белозерова, плод его сумасбродства? Спокойнее. От ума, выдержки сейчас зависит многое. Надо быстро и хорошо обдумать.

– Мне кажется, в председатели можно выдвинуть Игната Назарыча, – сказал Белозеров. – Правда, тих