Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Вот видишь… Тем более надо…

– Ничего не надо!

Он вышел во двор. Под сараем белела круглым боком новая, еще без дна и крышки бочка. Корнюха взял рубанок, принялся зачищать нутро бочки, но вдруг остановился, сообразив, что не успеет ее доделать, и сел на землю, рассматривая плотно подогнанные друг к другу клепки из прямослойной, с четкими прожилками сосны, пожалел, что работа остается неоконченной, бочка рассохнется, рассыплется, и эти клепки, так хорошо пристроганные, Устинья пустит на растопку. А может быть, не возьмут? Вдруг да комиссия найдет изъян в его здоровье… Завтра вечером он уже возвратится домой и будет в свободное от работы время делать бочки, загонять их по хорошей цене в сельпо. Но он знал, что никакого изъяна в его здоровье нет, и не дал ходу этим мыслям. Зачем морочить себе голову бесполезными думами? Надо принимать все таким, каким оно есть.

Повестку он ждал давно, твердо знал, что служить придется, но все-таки чувствовал себя не в своей тарелке. Все привычное: думы, заботы, все, чем он жил, – отошло сейчас от него, а замены им не было, и в душе была пустота, как в высохшем колодце.

С улицы прибежали Назарка и Петька. Он обрадовался, поманил пальцем сына, усадил рядом.

– Уезжаю, сынок. Забрали в армию.

– Когда поедешь? – деловито осведомился сын.

Корнюха не ответил. Его взгляд задержался на Петьке. Парнишка стоял в отдалении и смотрел заискивающе-настороженно; был он похож на голодную приблудную собаку, которая не знает, кинут ей кость или прогонят палкой. Корнюха усмехнулся, позвал его:

– Садись, что стоишь.

Он обнял обоих ребят и с удивлением почувствовал: Петька припал к нему всем телом, затих, ну чисто намерзшийся щенок у теплого бока матери. Чудно! Корнюха посмотрел на его круглое, словно булка с маком, обсыпанное веснушками лицо с неприметными белыми бровями, перевел взгляд на сына, чернявого, прямоносого, с большими, как у матери, глазами – красивый будет парнишка! – сказал:

– Без меня тут, ребятки, тихо живите. Струментом моим не балуйте.

– Не будем, – пообещал Назарка.

– Ну, идите.

Отпустив ребят, он бесцельно походил по чисто подметенному двору, вернулся в дом. Устинья заводила тесто, теща стояла возле нее и то ли всхлипывала, то ли хлюпала носом.

– Как же мы будем жить-то без кормильца нашего? – Она потянула подол передника к глазам.

А он смотрел на Устинью, ему хотелось, чтобы эти слова сказала жена, а не теща, но она ничего такого не скажет, бабью слезу не уронит, разве уж после, когда поймет, какая легкая жизнь ей была при нем.

– Устюха, ладно уж, собери вечер-то… – сказал он.

Она кивнула головой, вытерла оголенные по локоть, испачканные в муке руки.

– Кого еще позвать, кроме своих? Рымарева надо?

Ему показалось, что Устинья усмехнулась. Не поняла его душевной настроенности, нашла время Рымаревым корить. И за что корить?

– Неразумный ты человек, – сдержанно сказал он. – Но обожди, клюнет тебя жареный петух. Поймешь, что совсем не дурак у тебя Корнюха.

– Я спроста ведь…

Может быть, и спроста. Бабий ум крученый, как волос у барана, трудно разобраться во всех его завитках. Ну да что тут… Но маленькая обида на нее осталась и целый день тонким комариным звоном тревожила его.

На проводины первыми пришли Игнат и Настя, следом – Татьяна, но она тут же ушла: Митька ее где-то забегался, найти надо было. Настя стала помогать Устинье собирать на стол, Игнат сел на лавку, задумчиво посмотрел на Корнюху:

– Едешь, значит…

– Еду.

– Не знаю, братуха, надо ли тебе это говорить… – нерешительно начал Игнат. – Неловко вроде… Ну да уж скажу. Не приискивай ты себе там выгод всяких. На войне, братуха, шибко таких не любят.

– Какие там могут быть выгоды? – удивился Корнюха. – Зачем ты обо мне так погано думаешь?

– Ты не обижайся. Я погано о тебе не думаю. Хочу я, Корнюха, чтобы там у тебя было побольше хороших товарищей. С товарищами не пропадешь.

Разговору помешал Лучка Богомазов. Он пришел уже подвыпившим, веселым, из оттопыренного кармана брюк торчала засургученная головка бутылки. Елена (празднично одетая, вся грудь в монистах) то и дело одергивала его, что-то шептала на ухо, но Лучка не слушал ее, смеялся, лез целоваться со всеми.

Стали садиться за стол, но Лучка, увидев, что нет Татьяны, заупрямился.

– Без сеструхи не сяду, – поднял палец. – Вы ее тут не обижайте.

– Только о том и думаем, как ущемить-обидеть, – засмеялась Настя. – А вот и она.

Лучка посадил сестру рядом с собой.

– Ничего, Танюшка. Будет и на нашей улице праздник.

Игнат поднял стакан с водкой, посмотрел сквозь него на лампу, вздохнул:

– Две войны на жизнь, очень это много. Хотел бы я, мужики, чтобы эта война была последней и для нас, и для наших детей, чтобы ею на веки веков кончилось всякое смертоубийство. Дай вам бог, мужики, вернуться к родным пашням.

– Возвернемся, Игнатий! – крикнул Лучка. – Чего я боялся, так это тюрьмы. А война мне со всех сторон знакомая.

– Сиди ты, Аника-воин! – дернула его за рукав Елена. – Плакать надо, а он привскакивает от радости!

– Во, опять… Да не войне я радуюсь, распрекрасная ты моя Елена. Участь Максима меня миновала – одно дело. Другое дело, после войны заживу наконец по своей воле-охоте, буду тебя, ягодку ненаглядную, из своего сада яблоками потчевать. А не вернусь… – На миг Лучкины глаза протрезвели, он выпил водку, мотнул головой. – Нет, надо мне вернуться во что бы то ни стало!

Корнюха тискал в ладонях граненый стакан, хмурил брови. С войны не все возвращаются. А ему тоже, как и Лучке, надо непременно вернуться. Столько трудов положено, чтобы жить справно, безбедно, и вдруг… Сына надо на ноги поставить, на широкую дорогу вывести.

– Устюха, – он повернулся к жене. – Ты мне, главное, сына в порядке содержи.

– Об этом не печалься. Все будет хорошо.

Устинья была совсем трезвая, твердо сжав губы, обводила гостей задумчивым взглядом. И он подумал, что, может быть, зря не давал ей раньше веселиться, петь-плясать на гулянках. Теперь не до веселья будет.

– Ты не тоскуй, выпей, – ласково сказал он.

И она глянула на него так, будто ослышалась, подняла стакан:

– Давай вместе с тобой…

– Такая просьба. – Лучка, сложив локти на стол, смотрел на Игната. – Пчел к себе перевези, приглядывай за ними. Елена ни черта в этом деле не смыслит, позаморила их без меня.

– А Игнат много смыслит? – спросила Настя.

– Он поймет быстро. Большая польза от пчелы, Игнат, когда ее по-умственному содержать. Мед, какой соберешь, по справедливости всей нашей родне дели.

– Что