Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Ах, Кенилля…
Может, тут бежала – от балаганов…
Руки вытянув, бежала, птичкиным высоким голосом окрикивала дите…
«Явалет!» – окрикивала, зная уже: слаба, никак не добежит, ужасная волна встает за спиною. «Явалет! – окрикивала. – Дите!» И, оборачиваясь, видела встающую за спиной ужасную волну, видела камни бывшего дна, краб сердито помавал клешнями, рыба, смутившись, хвостом колотила по дну, а за спиной – эта огромная, выше неба, выше туч, все затмевающая ужасная волна…
Так не бежать, может?
Не в беге, может, дело? Не в рвущемся дыхании, не в неистовом нетерпении, не в новых звездах над головой?..
А в чем тогда?
Дым…
3
Посыпались камешки.
Кто-то подошел, тяжело опустился рядом на камень.
Глазом косо без удивления увидел – Похабин. Перекрестился, не узнавая себя, выдохнул:
– Похабин! Как там узнаю Кенилля? А? Ведь не крещена была, незнакома с Богом!
Похабин пожал круглым плечом, подтвердил:
– Наверное, не узнаешь.
Еще кто-то подошел.
Голос неукротимый:
– Неверие – зло. После шведа, может, главное. Захочешь – узнаешь, Иван. Я своих денщиков всех узнаю.
Подумав, маиор добавил утешительно:
– Военным артикулам научу тебя.
Иван не ответил.
Сердце сосет, море под ногами, дым, сумерки, звезды в небе.
Спросил:
– Как вы здесь?
– За тебя боялись.
– Хотели же уйти в Россию?
– Только с тобой вместе уйдем.
Вздохнув странно, Похабин наклонился к Ивану.
Так близко, что пахнуло на Похабина жаром.
– Ты весь пылаешь, – сказал.
Иван не расслышал.
Потом, ткнувшись пылающим лбом в плечо Похабина, в отчаянии спросил:
– А вдруг узнаю?
Ответа не ждал.
Какой ответ, если всюду ночь?
Но Похабин понял. Он понял и ответил:
– Ты, барин, встань. Пойдем с нами. Это в тебе жар говорит. Ты не спал сколько! А нам еще в Россию идти.
Ничего как бы особенного и не сказал.
Все равно прозвучало значительно. Чего, дескать, барин? – прозвучало.
Ну чего, ну чего теперь? Кто все такое странное знать может, кроме Господа?
Но ведь если так думать, то раз уж сошлись в этом миру, то в том и не такое может случиться.
Часть пятая
Черный монах
Январь 1731 – ноябрь 1742 гг
Река времен в своем стремленье
уносит все дела людей
и топит в пропасти забвенья
народы, царства и царей.
А если что и остается
чрез звуки лиры и трубы,
то вечности жерлом пожрется
и общей не уйдет судьбы.
Г. Державин
Глава I
Ночной посланец
1
Человек думного дьяка Матвеева прискакал в Крестиновку ночью.
Ржали лошади, злобились тощие кобели, в метельной мгле метались огни фонарей. Подойдя к окну, Иван продышал туманное пятно во льду, волшебно утолстившем стекло, сонно поежился.
Зима. Глухо, как на Камчатке.
С тех пор как указом императрицы Анны Иоанновны за трудный поход, учиненный еще по приказу покойного императора Петра Великого к островам, лежащим в некоторой близости от России, Крестинину-младшему были возвращены некоторые деревеньки, отобранные когда-то у его отца, он жил в Крестиновке, в небольшой деревеньке, совсем утонувшей в снегах. Речку сковало льдом, сугробы нанесло выше крыш. Деревенский дурачок, обычно ночевавший по дворам, теперь облюбовал новое место – при крошечной церкви. Дурачка не гнали. Сходясь на расчистке дорог, крепостные немало дивились тому, как много выпало в Крестиновке снегу! Но еще больше дивились хозяину, сыскавшемуся неожиданно для всех.
Раньше про хозяина ходили всякие слухи.
Одни говорили, что еще малолетним умер несчастный барин Ванька Крестинин в Сибири, жестоко высланный туда вместе с родителями, другие говорили, что барин не умер, а просто слетел с ума, сильно спивается, и даже не в Сибири, а в сыром Санкт-Петербурхе. А кто-то, наоборот, видел барина Ивана живым и веселым, но только в Москве – якобы услужает большому дьяку. Но все равно говорили, что если и жив несчастный барин, то весь в беспутстве, в пьянстве, весь в нищете.
И вдруг – на!
Приехал осенью с целым обозом, приехал не пьяным Ванькой, а совсем непьющим барином господином Крестининым в богатой бобровой шубе, рядом шагал плечистый слуга рыжий Похабин с варначьей рожей и с ножом на поясе; в санках валялась медвежья полость ровного белого цвета. Значит, поняли, увидев полость, есть на свете и такие медведи – шкура истинно оказалась белой, не перекрашенной. И еще странно: хоть держался хозяин строго и ни разу не был замечен ни в каком, даже в самом малом подпитии, крепостные, увидев белую медвежью полость и варначью рожу Похабина, все равно почему-то сошлись на том, что проюрдонит барин свои деревеньки.
Ну, обязательно проюрдонит.
Вот зачем, спрашивается, везти в затерянную в лесах усадьбу несколько сундуков книг да кучу бумаг, которые барин называл маппами? Не в канцелярию же приехал, в самом деле! Нет, нет, шептались, теперь дело ясное, проюрдонит барин свои деревеньки.
– Федька! – крикнул в темноту Иван. – Кто там?
– Человек от думного дьяка Кузьмы Петровича, – зевая в кулак, выступил из темноты, спал за стеной, сонный Похабин. Вот сонный не сонный, а успел перекликнуться с конюхом. Переминаясь босиком на холодном полу, прижал большие руки к теплому обогревателю изразцовой печи, потом поправил свечу на светце, железном треножнике, поставленном у дверей, объяснил подробнее: – Человек с личным пакетом от думного дьяка Кузьмы Петровича. Сил нет, как замерз. Отправили его во флигель, он с ног валится. Что пытать полумертвого?
Добавил рассудительно:
– Если уж прибыл, никуда не денется. Назад из Крестиновки не ускачет, все дороги густо перемело, а умереть не дадим. Даже не знаю, как доскакал до нас человек, в наши-то апеннины.
– В апеннины? – вытаращил глаза Иван, но вовремя вспомнил, что любопытный не в меру Похабин все схватывает на лету. Чаще неверно, зато крепко. Иван однажды и такое видел: стоит Похабин перед столом и водит толстым пальцем по разостланной по столу маппе – никак не может поверить, что мелкие точки на бумаге и есть острова, по которым сам ходил.
И сейчас вот. Услышал ненароком непонятное слово «пенаты», вот и употребил – по-своему.
– В Камчатку сошлю, – сказал Иван сурово. – Не в Апеннинах живешь, на родине!
– Да какая ж Крестиновка родина? – изумился Похабин, часто моргая и, наверное, по-своему понимая и это слово. – Деревенька как деревенька, как многие другие. Мхи да болота, ну
