Избранные произведения - Лайош Мештерхази

ждать, пока мы с тобой нежно простимся… И поэтому у меня не было времени даже отказаться от своего единственного обещания. Разве не так?

— Но с тех пор… Могла же ты как-нибудь дать весточку о себе или…

— Как? — почти крикнула Гитта.

Некоторое время они молча шли рядом. Потом молодой человек тихо и робко заговорил:

— А теперь, когда вы приехали… Я знаю, что у вас был прием. Вы приглашали служащих из управы.

— Никого мы к себе не приглашали! Просто тот, кто сам чувствовал, что нужно прийти, пришел. И нечего злиться. — Ее тонкие брови сошлись у переносицы. — И вообще я попрошу тебя воздержаться от упреков в мой адрес… Тем более, что не успела я сойти с поезда, как мне уже рассказали про тебя и про твою девицу! Может, ты думал, что после этого я побегу за тобой? Соперничать с какой-то Андричек, или как там ее… Это было бы уж слишком…

— Гитта! Ради бога!

— Но ведь не бог же влюблен в Марту Андришко!

— Гитта, ты рассуждаешь сейчас так… — И вдруг он коротко рассмеялся. — Я даже не знаю, как это объяснить, но, говоря по правде, я рад этому. Да, рад. Ведь я думал, что ты уже забыла все… И потому боялся показываться тебе на глаза, не смел прийти к вам…

— А я ждала тебя.

В этот момент они подошли к салону. Прощаясь, Гитта подала молодому человеку руку.

— Я зайду с тобой и подожду тебя там, — сказал он.

Пока Гитта примеряла за ширмой платье, Руди перелистывал старые иллюстрированные журналы и журналы мод. За ширмой слышался тихий воркующий говор, перешедший затем в шепот; потом вдруг раздался громкий смех. Вслед за этим из-за ширмы танцующей походкой вышла Гитта и повернулась на каблучках перед молодым человеком. На ней было темно-синее шерстяное платье, которое у талии она придерживала руками.

— Я вижу, ты очень изголодался, бедняжка, за это время.

За ширмой послышался смешок старшей из барышень Петраш. Руди с любопытством и удивлением посмотрел на Гитту, которая продолжала смеяться.

— Разве не видишь? — и она, оттянув в талии платье, которое было ей слишком широко, сказала: — ты, видимо, решил, что если на твоем столе не хватает жира и мясца, то…

Она снова рассмеялась. При этом в ее руках заколыхался кусок материи, который она раньше прижимала к талии.

— Ты не догадываешься, кому принадлежит это платье?

Смеясь, она посмотрела на удивленное лицо молодого человека.

— Ну и не трудись! Это платье твоей симпатии. Я примерила его ради любопытства. — Осмотрев себя в чужом платье с головы до ног, она добавила: — Впрочем, вкус у нее неплохой. Гм… Хотя, конечно, и не такой уж тонкий. Я как-нибудь дам ей несколько советов.

После примерки Гитта направилась домой. По пути она рассказывала Руди о Германии и о своей жизни за последние полтора года. Потом, как бы невзначай, спросила:

— Ну, и дает что-нибудь эта «чистая дружба» твоей карьере? По правде говоря, я не вижу в ней прока. Насколько мне известно, ты все еще клерк. Ах, да! Ты же не был подмастерьем парикмахера, иначе наверняка стал бы уже советником!

— Гитта, я прошу тебя… Ты ведь не знаешь положения дел и потому несправедлива.

— Гм!.. Ну хорошо, мой дорогой, не сердись! Я просто не могла сдержать себя…

Янчо рассказал о вынесенном ему дисциплинарном взыскании. Дело в том, что рабочим городских предприятий продовольствие, закупаемое в деревне, доставляли на пожарных машинах. Это было не совсем законно, однако в городе имелось три пожарных автомашины, и нужда заставила бургомистра разрешить это. Машинами ведал Янчо. Вскоре на двух шоферов поступила жалоба, что они не столько возят на этих машинах продукты для рабочих, сколько обделывают свои делишки и выполняют заказы частных лиц. Мошенничество подтвердилось при проверке на шоссе. В машине обнаружили вино, свинину и другие продукты. Янчо не чувствовал себя виновным, но от работы был отстранен, и против него тоже начали следствие.

— Старик у нас — человек твердого характера, — объяснял он девушке. — Я верю, что со мной ничего не случится, потому что он очень справедливый человек. Достаточно сказать, что, зная о наших хороших отношениях с Магдой, он все же не отменил своего решения. Очень порядочный человек! Вот погоди, скоро все узнают его…

Девушка, сохраняя внешне ледяное спокойствие, молчала.

— Слушай, Гитта, — сказал Руди после паузы. — Я вижу, ты не одобряешь моей дружбы с Магдой. Поверь, что между нами нет ничего такого, что опошляло бы мои чувства к тебе… Но если хочешь, я не буду больше встречаться с ней…

— Не думаешь ли ты, что я собираюсь вмешиваться в твои личные дела?

— Но ведь… У тебя есть на это право. Я так смотрю на эти вещи, и мне хотелось бы, чтобы ты считала себя вправе… Я не хочу делать ничего, что тебе обидно…

Девушка покачала головой, потом, чуть сдвинув брови, посмотрела перед собой и холодно сказала:

— Но это действительно твое личное дело…

К счастью, зима в том году не была суровой, она только очень затянулась. Природа словно понимала, что люди и без того терпят лишения, и мороз не слишком хватал за окоченевшие пальцы рук и ног. Но, что ни говори, зима есть зима, и она всегда берет свое.

Центральное отопление в городской управе не работало. Железные печки-времянки были установлены только в наиболее важных и больших помещениях. Их трубы через заколоченные досками и прессованным картоном окна были выведены наружу. В комнатах, где были такие печки, собирался весь персонал управы. В те дни трудно было достать даже плохой, засоренный породой уголь. Дома, если они вообще отапливались, чаще всего обходились угольной крошкой. В марте погода немного улучшилась, все возвещало о приближении весны. Однако вскоре небо снова покрылось грязными облаками, и на улицах стояли лужи.

Несмотря на это, пятнадцатого марта, в соответствии с постановлением, топить прекратили. Служащие в учреждениях сидели в пальто, писали в перчатках с обрезанными пальцами, а лысые не снимали шляп.

Сирмаи довольно скоро втянулся в ритм привычной для него деловой жизни. Каждый день утром, ровно в девять, под бой часов, он, в своем зимнем пальто с меховым воротником, быстро поднимался по широкой лестнице, не обращая внимания на выстроившихся в ряд и приветствовавших его сослуживцев. Он вдыхал в себя по-домашнему знакомый воздух, насыщенный пылью, пропитанный запахом еще не просохших полов, человеческих тел и овчин. Для него это стало таким же привычным, как утром стаканчик