Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

текущей от сердца к сердцу. Как освежает встреча с этой совершенной свободой общения, ограничиваемой лишь прирожденной учтивостью и естественным тактом, присущим поведению испаноамериканцев! Какая перемена для приехавшего из земель, где есть классы высшие и низшие, внутри каждого из коих есть еще свои бесчисленные подразделения, и принадлежащий к любому из них стремится, с одной стороны, не вступать в общение с вышестоящим классом, а с другой стороны, содрогается от отвращения, глядя на сутулую осанку и приниженную, жалкую повадку класса нижестоящего. Если здешнее абсолютное равенство не совмещается с совершенным политическим порядком, то мне, например, подобный установившийся порядок внушает глубокую печаль. Более того, никоим образом не доказано, что общества, чаще всего пугающие нас преступлениями, порожденными государственным неустройством и насилием, в моральном отношении хуже прочих. Общество, в котором совершается мало преступлений, не может быть морально здоровым. В Перу при правлении династии инков практически не было преступлений; для жителя этой империи совершить нечто противозаконное было вещью невообразимой. А причина такого совершенно неестественного положения была следующая: система правления инков основывалась на самой чудовищной и губительной доктрине – что каждый индивидуум находится от государства в той же зависимости, как ребенок от своих родителей, так что его жизнь от колыбели до могилы должна регулироваться властью, которую, согласно их учению, следовало рассматривать как всеведущую, а равно как практически вездесущую и всемогущую. В таком государстве не может быть ни индивидуальной воли, ни здоровой игры страстей; следовательно, не может быть и преступлений. Что удивительного в том, что система, столь неописуемо противоречащая самой основе человеческого существа, которое не может не чувствовать, что его личная воля есть действующая внутри него божественная сущность, развалилась на кусочки при первых же ударах иностранного вторжения и что на континенте, которым она правила, не осталось ни следа от ее пагубного существования?! Ибо все государство, так сказать, выгнило изнутри еще до того, как распалось, а когда рухнуло, то обратилось в прах и было забыто. Польша, до ее завоевания Россией страна дурно управляемая и неорганизованная, как и Восточный Берег, рухнув, напротив, в прах не обратилась – безжалостный царский деспотизм был не в состоянии сокрушить ее пылкий дух; воля ее до сих пор жива, и во мраке притеснений она лелеет священные свои мечты и с боязливым восторгом трогает спрятанный за пазухой кинжал. Но у меня нет нужды отдаляться от Зеленого континента, чтобы проиллюстрировать справедливость сказанного мною. Люди, говорящие и пишущие об отсутствии порядка в южноамериканских республиках, любят указывать на Бразилию, эту великую, мирную, прогрессивную империю, долженствующую служить примером для подражания. Да, упорядоченное государство, но люди там по самые уши погрязли во всех и всяческих самых отвратительных пороках! В сравнении с этими изнеженными и распущенными детьми экватора обитатели Восточного Берега – прирожденные аристократы.

Мне очень легко представить, как некая сверхдобродетельная персона говорит: «Увы, несчастный человек, заблудшая душа, как мало значения следует придавать твоим ошибочным суждениям, с помощью которых ты тщишься оправдать человеческие беззакония, – ведь твое собственное повествование ясно показывает, что моральная атмосфера, воздухом которой ты дышал, полностью тебя развратила! Перечти свои собственные записки, и увидишь, что, согласно нашим понятиям, ты различным образом и во множестве случаев преступил границы дозволенного и что в тебе нет даже тени раскаяния по поводу всего того пагубного, что ты подумал, сказал или совершил».

Я читал не так много философских книг, потому что каждый раз, как я собирался стать философом, «всегда в дело вмешивалось счастье», как кто-то сказал; а кроме того, мне больше нравилось изучать людей, чем книги. Но среди того немногого, что я прочел, мне попался пассаж, который я хорошо запомнил, его-то я и процитирую в качестве ответа любому, кто попытается назвать меня безнравственным человеком на том лишь основании, что мои страсти не всегда оставались в статическом состоянии подобно гончим – если воспользоваться сравнением одного южноамериканского поэта, – дремлющим у ног охотника, отдыхающего в полдень под скалой. «Следует рассматривать волнения души, – говорит Спиноза, – не в свете порочности человеческой натуры, а как проявления свойств, столь же ей присущих, как жара, бури, гром и тому подобное присущи природе атмосферы, каковые явления, хоть и причиняют беспокойство, все же необходимы, и имеют определенные причины, посредством познания коих мы стремимся понять природу самих этих явлений, и дух получает столько же наслаждения от правильного их понимания, как от познания таких вещей, которые услаждают наши чувства». Дайте мне явления, причиняющие беспокойство, а к ним добавьте толику вещей, услаждающих чувства, и, уверяю вас, жизнь моя будет и здоровее, и счастливее, чем у персоны, которая обретается на облаках и, наблюдая испорченность природы, всякий раз заливается краской.

Часто говорится, что идеальное государство – Утопия, где нет места глупости, злодейству, скорби, – обладает особым очарованием для человеческого духа. Теперь, когда приходится встречаться с подобными бреднями, мне нет дела, что за великие личности их провозглашают, я не делаю попыток полюбить эти выдумки, или поверить в них, или хотя бы поучаствовать в модной светской болтовне на эти темы. Я ненавижу все эти грезы о вечном мире, все эти чудесные города солнца, в которых люди проводят свои безрадостные монотонные годы, предаваясь мистической медитации или находят наслаждение, наподобие буддийских монахов, в созерцании пепла целых поколений умерших посвященных. В таком государстве есть нечто неестественное, нечто невыразимо гадкое: с могильным сном без сновидений легче примириться активному, здоровому духу, чем с таким существованием. Если бы вышло так, что синьор Гауденцио ди Лукка, благодаря своему знанию чудодейственных свойств натуры, все еще жил и здравствовал, и если бы он явился предо мною здесь, на этой горе, и сообщил, что священное государство в Центральной Африке, в котором он жительствует, не просто досужая выдумка, а потом предложил бы сопроводить меня туда, я бы отказался с ним пойти. Я предпочел бы остаться тут, на Восточном Берегу, хотя бы, поступив так, я, в конце концов, стал таким же скверным, как и все здешние обитатели, и даже готовым «идти на резню и бесчинства» в борьбе за президентское кресло. Ибо в родной моей Англии, хоть она и не столь совершенна, как древнее Перу или страна Пофар в Центральной Африке, я слишком долго был разлучен с природой, а теперь, в этом восточном крае, чьи политические злодеяния – просто скандал и шок для чистенькой Англии и не столь чистенькой Бразилии, я с нею воссоединился. Потому-то я люблю этот край со всеми его грехами и винами. И здесь, как Санта-Колома, я опущусь