Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Я помолчал. Они не просили помощи, не торопили меня с вылетом. В такие походы подбираются профессионалы высшего класса, умеющие смотреть опасности «в глаза». Они понимали, что лететь нельзя — погода не позволяет, а подвергать риску жизнь шести человек в самолете, без особых надежд спасти одного, — это было бы, по меньшей мере, неразумно.

— Ну, что? — Будрецкий тронул меня за плечо.

— Помогите подготовить аэродром. Взлетим... — я посмотрел на часы, — взлетим через два часа, в пять по Москве. Мы должны прийти к ним в светлое время. А я пока часика полтора посплю.

— Хорошо.

Но уснуть я не смог. Шансов на то, что Сухондяевского удастся вывезти, было не так уж много, но я чувствовал себя в хорошей летной форме и в успехе этого санрейса почти не сомневался. Мучило другое. Если мы полетим и, не дай Бог, подломаем машину и пострадает экипаж, меня ждут крупные неприятности. Во-первых, припишут целый «букет» нарушений документов, регламентирующих летную работу: наставлений по производству полетов, по метееобеспечению и других. Во-вторых, может не выдержать Ил-14. Когда открывали «Комсомольскую», «Восток-1», «Пионерскую», туда садились Ли-2. Но у них посадочная скорость поменьше, чем у Ил-14, шасси рассчитаны на десятикратную перегрузку, тогда как наша машина может выдержать лишь пятикратную. Ли-2 имеет хвостовую, а не переднюю опору, что облегчает работу экипажа в условиях, в которых нам предстояло работать. У него нет слабой «передней» ноги, а у нас есть.

Машины с поршневыми двигателями в Союзе запрещено эксплуатировать при температуре минус 55 градусов. Но это на уровне моря. Мы же пойдем на высоту 3600 метров, и мороз там почти предельный. Тронешь перкаль — может «посыпаться». Не ясно, как поведут себя масло, горючее... Металл на таком холоде тоже не выдерживает, становится хрупким.

Я закрыл глаза, и вдруг из глубины сознания выплыло лицо Акимова. Этот своего не упустит. Если он из меня да из Моргунова преступников попытался сделать, когда преступлением и не пахло, то любой мой промах в этом санрейсе постарается раздуть до вселенских масштабов. Глядишь, на моем дурном примере весь летный состав страны начнут учить, чтобы другим неповадно было лезть в пекло. Где вы, дорогой наш Марк Иванович Шевелев? Где вы, Илья Павлович Мазурук? Мне ведь совсем ни к чему бередить сейчас душу страхами перед наказанием, которое мне уже уготовано, как бы ни слетал, потому что я явно иду на нарушение летных правил, в которых почему-то не предусмотрены условия работы в Антарктиде.

... Попытка подняться к поезду от «Мирного» над дорогой, ничего не дала — мы ее потеряли, уйдя от станции километров на восемьдесят. Низкая облачность стала прижимать машину к леднику, усилилась болтанка, началось обледенение, и мы вынуждены были подняться повыше и идти на юг по приборам. Выйдя в расчетную точку, связались с поездом по радио, но ни мы их не видели, ни они нас. Даже гула наших моторов не слышали.

— Пойдем выше, к «Комсомольской», — сказал я экипажу. — Там должна быть хорошая погода. Станем на след и по нему спустимся к поезду.

Погоду я предугадал. К «Комсомолке» вышли точно. Тусклое багровое солнце висело низко над горизонтом, а кругом простиралась мертвая, серо-синяя, морозная пустыня.

След нашли быстро, развернулись и пошли назад в бреющем полете, до рези в глазах всматриваясь в лежавшую под нами еле заметную ниточку дороги. Если ее потеряем, придется снова возвращаться к «Комсомолке», а это значит, впустую израсходуем горючее, которого должно было хватить нам на все маневры и на обратную дорогу.

В кабину протиснулся Харламов. Пока мы летели, он дремал, погрузившись в свои невеселые думы. Я уважал этого человека, Полярника с большой буквы, мудрого, спокойного, вышедшего живым из стольких тяжелейших передряг, в которые бросали его Арктика и Антарктида, что кажется невероятным появление его в нашей пилотской кабине целым и невредимым. Он успокаивающе похлопал меня по плечу:

— Скоро прибудем?

— По расчету — минут через двадцать.

— Вот и хорошо.

Я окликнул радиста Киреева:

— Передай: пусть зажигают костер.

Чем глубже мы погружались в серую беснующуюся мглу, тем труднее становилось удерживать Ил-14 в горизонтальном полете. Бешеный срывной ветер бросал его, будто щепку в штормящем море, и нам со вторым пилотом пришлось работать, как грузчикам, ворочая штурвалы и шуруя педалями.

— Впереди костер, командир, — бортмеханик первым увидел мутное желтое пятно.

— Вижу, — я внутренне весь как-то сжался. — Второму пилотировать по приборам.

— Понял, — только и сказал Волков.

Мы прошли над костром. Размытое оранжево-красное пятно вдруг расцвело огромным желтым пляшущим цветком и тут же исчезло позади.

— Костерчик-то ребята на совесть «забабахали», — бортмеханик Кобзарь сказал это без тени усмешки в голосе, — видать, заждались.

Я развернулся, сделал новый заход, снизился. Где же эта, чертова, посадочная площадка, которую они готовили для нас? Где бочки, которыми ее оконтурили? Костер снова мелькнул, словно Антарктида насмешливо подмигнула желтым глазом, и исчез, но на этот раз мне удалось разглядеть черные громады тягачей, сбившихся в круг, как стая огромных зверей.

— Штурман, снос?!

— По визиру определять не могу, не за что зацепиться... Десять секунд полета по прямой, разворот, еще один, и я снова снижаюсь, ловя взглядом желток костра. Есть! Наконец-то мне удалось увидеть полосу, подготовленную для нашей посадки. Но где же бочки? Только бы не вмазать в них при приземлении...

Ветер. Теперь надо определить направление ветра. Сила его мне ясна — я чувствую это по ударам на штурвале и на педалях, но как точно уловить, откуда он бьет? Снова прохожу над полосой. Видны заструги, они стоят под углом к пробитой площадке, пурга срывает с них косынки снега. Мозг мгновенно рассчитывает геометрию посадочного курса, выдает поправки на снос ветра... Еще заход.

Я должен заставить себя запомнить, где, что и в какой последовательности мелькает перед моими глазами, чтобы точно вывести Ил-14 в нужную точку почти автоматически и ни на миг не дать ничему отвлечь себя от выполнения этой задачи. Самое страшное сейчас — поддаться визуальным иллюзиям и дать волю воображению.

«Заструги рождаются под ветрами постоянного направления, — отмечаю про себя. — Они вылизывают Антарктиду перпендикулярно меридиану. Нынешний ветер — циклонический. Значит, ориентироваться ты должен сейчас на него. Да, хочется подвернуть машину, ориентируясь по застругам, но делать этого нельзя»... Еще заход. Волков молчит, в кабине все работают так, как и нужно сейчас — максимально сосредоточенно, спокойно и быстро. Кажется, теперь я готов к посадке. Заход.