Иржи Ганзелка - Там, за рекою, — Аргентина

— Двести песо. Иначе не пойдет. Поймите, ни за что ни про что отправиться вниз по реке, формальности у аргентинцев, а потом — обратно, против течения, в Фос! Кто мне за это заплатит? Других грузов у меня нет, и если бы я поехал, то только ради вас.

— «Крус де Мальта» берет пятьдесят…

— Ну и поезжайте себе на «Крус де Мальта»! В понедельник она будет здесь…

Улицы Фос-ду-Игуасу были пустынны, печальны и казались вымершими.

— Мирек, в отеле «Рамос» мы не потратим и четверти того, во что нам обошлась гостиница у водопадов…

— Сделаем остановку, за рождество обработаем архив и дневники, передадим почту, а после праздника поедем дальше.

— Это я и хотел сказать. Все равно где-нибудь нам пришлось бы сделать это, и очень скоро.

До возвращения на аргентинский берег у нас оставалось несколько часов. Мы бродили по пыльной улице, жгучее солнце пекло голову. Казалось, что и низкие одноэтажные домишки вокруг нас корчились от его немилосердного жара. И вдруг раскрытые двери небольшого каменного костела дохнули на нас свежим холодком.

— Юрко, зайдем на минутку отдышаться. Может, там найдется и орган…

От изумления монах в коричневой рясе не знает, что и ответить. Но затем вытаскивает из складок рясы связку ключей и ведет нас на хоры.

По-своему звучат чешские и словацкие народные песни у костра на привале, но совсем иные они, когда здесь, в бразильском захолустье, в канун сочельника, их оживил орган. Монах растроганно слушает, кажется, будто он молится.

А к сводам костела уже несутся простые и радостные аккорды старых чешских коляд. Мощный голос принципалов снял камень с сердца; нежные флейты растопили тоскливую тягость воспоминаний, а искристая пороша микстур обдала их счастливым детским смехом.

Да, в эту минуту там, дома, далеко на севере, сверкают зажженные елки. Петршин еще наверняка под снегом, и по Влтаве катаются на коньках.

Сегодня Новый год.

Мирек записал в дневнике: «Чтобы разогнать тоску по родине, мы принялись за письма…»

Лес шумит так же, как и вчера, как позавчера. Он мудрый, лес. Он не страдает меланхолией. Напротив нас, на почте, штемпелюют письма, и людям там даже в голову не приходит, что сегодня — особенный день, не такой, каким он будет через неделю, через месяц. День как день. И Игуасу, играя бирюзой, все так же течет под бетонными плитами причала, и ей не мешает, что где-то там, на севере, люди встречают Новый год.

Одна пишущая машинка замолкла.

— А помнишь, как мы встречали прошлый Новый год? Ндолос Корнер…

— Это было уже после. А за день до этого нам пришлось смириться с тем, что рождественские праздники мы проведем в болотах перед Гарисой, а воду для питья будем брать из слоновьих следов на дороге до тех пор, пока они не высохнут.

— А потом начались новогодние чудеса. Пробуждение в развалившейся хижине с тремя стенами, в спальных мешках на голой земле. Кенийский Вифлеем. Ты поздравил меня с днем рождения…

— А ранним утром мы впервые в жизни увидели жирафов не в клетке зоосада. Они стояли у дороги и смотрели на нас, как на рождественское привидение…

— Скорее так смотрели на них мы. А перед обедом — ледники на экваторе, Моунт-Кения. Потом Найроби, индусы в тюрбанах, детский визг…

— А ночью в Лимуре всенощная среди негров. Помнишь, женщины с детьми за спиной ходили причащаться, и на них были накидки с узором из маленьких союзнических флажков…

— Нет, это было год назад.

В полдень было 40 градусов в тени. Пот течет ручьями.

— Схожу на телеграф, спрошу, на сколько мы отстали от Европы. Может, здесь «летнее время»?[54]

— А зачем тебе это?

— Мне бы хотелось быть дома, когда после ужина начнут зажигать елку. Это всегда бывало в восемь часов…

Лес молчит, он мудрый.

Полдня проходит быстро, если молотить на машинке, возиться с кучей рваного белья и пришивать к рубашкам пуговицы.

— Пойдем искупаемся, как вчера?

На почте еще стучат штемпеля, и префект по-прежнему сидит за окном канцелярии. Игуасу течет, как мед. Только самый нижний бетонный блок со вчерашнего дня ушел под воду на полметра. В 1000 километров отсюда, под Серра-ду-Мар начались дожди, а в Игуасу вода прибыла за день на 3 метра. Но в Пуэрто-Игуасу на это никто не обращает внимания. Пройдет еще месяц, пока река не поднимется на 20 метров, вплотную подступив к самому высокому блоку.

— Поплыву в Бразилию. Если меня там арестуют за недозволенное нарушение границы, приезжай за мной с паспортом!

— Лучше смотри, как бы вместо тебя в Бразилию не приплыл твой обглоданный скелет. В реке водятся пираньи. И кайманы!

Юмор висельников. Игуасу теплая, как наши реки в июньские ночи. Она прозрачна, словно хрусталь, так и тянет испить этой воды. Руками разгребаешь кармин заходящего солнца, который разлился по горизонту и каплями стекает в спокойную реку.

Доплыв до середины, переворачиваешься на спину, чтобы отдохнуть, и видишь сразу три страны. Впереди, буквально в двух шагах — Парагвай, слева — последний мыс Аргентины, а с правой стороны на тебя надвигается Бразилия.

Что это? Сон?

Нет, действительность. Трезвая явь. Обязанности бразильских пограничников исполняют тучи комаров. Как только подплывешь к берегу, они налетают и яростно атакуют, пока ты не выбросишь белый флаг и снова не скроешься под водой.

А там, далеко, в сердце Европы, давно уж погасли свечки на елках, отзвучали коляды, и детишкам снятся куклы. Взрослые уходят ко всенощной, машинисты у паровозных топок вспоминают своих жен, а радистки на аэродромах в душе желают, чтобы никогда не было Нового года.

Как далеко Аргентина! Дальше, чем Европа…

Люди в гостинице «Рамос» поднимутся из-за стола, скажут felicidad и пожмут друг другу руки. Этого достаточно, чтобы начать новогодний ужин.

Суп с кукурузными хлопьями, рисото, говяжья грудинка с чесноком, две картофелины, самодельное подкрашенное пиво. Потом две ложки приторно-сладкого повидла и черный кофе.

Старая хозяйка гостиницы, парагвайка, подходит к столу и, улыбнувшись, поздравляет нас:

— Felicidad, niсos, de navidad!

— Поздравляю, детки, с Новым годом!

Половина второго ночи.

В одиннадцать вечера мы уложили в машину последние вещи. Каждый из нас соснул часок; спали мы по очереди, чтобы не проспать. Вчера префект сказал, что «Крус де Мальта» придет сегодня пораньше: или часа в два, или перед рассветом. Легче недоспать какой-нибудь час, чем ждать еще одну неделю.

Пуэрто-Игуасу спит.

Лишь стрекочут свою извечную песенку цикады, да порою лает в темноте собака. Свет фар освещает поворот за поворотом, выхватывает из мрака верхушку затопленного блока причала и погружается в легкую дымку, лениво ползущую по водной глади. Повсюду тишина и покой.