Михаил Каминский - В небе Чукотки. Записки полярного летчика

Когда я подрулил к стоянке — самолет окружила толпа. Среди чукчей и зимовщиков были Тулупов и Бредис. Видимо, всему поселку стало известно о неожиданном полете науканского председателя и всем любопытно было увидеть его. Не успел я выключить мотор, как Аёек вывалился из кабины, ни на кого не глядя, проскочил толпу, как болид, вскочил на марту, гортанно крикнул на собак и с места бешеным аллюром умчался с аэродрома. Он и минуты не хотел терять, стремясь быстрее утешить жен и матерей тем, что увидел своими глазами. А главное — посрамить шаманов и подкулачников.

Казалось бы, что старый эскимос, ни разу в жизни не видевший самолета даже издали, должен отнестись к нему как порождению нечистой силы. Но он сел в самолет, как на нарту, не проявив ни растерянности, ни боязни. Наоборот, держался так, будто всю жизнь только тем и занимался, что летал в мерзкую погоду на поиски соплеменников, унесенных в ледовитое море.

Размышляя над этим, я старался понять, какая сила заставила этого человека совершить то, что в ином случае он не сделал бы ни за какие блага. Я представил себе его смятение, когда шаманы уговаривали колхозников не верить советским летчикам и звать американских. Ему больно было это слышать, ведь он был убежден в правоте новой жизни, пришедшей с Советской властью. Этим и только этим следует объяснить его радость, когда он убедился, что был прав, что Советская власть прислала хороших летчиков и они спасут бедствующих охотников.

Тулупов, проводив взглядом нарту Аёека, подошел ко мне, поманил к себе Островенко и Семенова и, пожимая нам руки, сказал:

— Молодцы! Благодарю и поздравляю. Этим полетом вы сделали больше, чем вся наша агитация за целый год. Теперь Аёек даст бой шаманам!

Приятно слышать такие слова. Это первая похвала за всю зимовку, и я чувствовал, что заслужил ее. Боясь показать свою радость, я перевел разговор на другую тему и спросил Тулупова:

— А за науканцев вам не страшно?

— За тех, что на льду? Конечно, боюсь. А что можно сделать?

— Снимать их так же, как снимали челюскинцев.

— Поликашин уже сообщил мне ваше предложение. Отличный проект. У него только один недостаток: он неосуществим, а

— Почему же?

— Потому что челюскинцы сидели на матером, сплоченном льду. Они могли вырубить площадку даже для большого самолета Ляпидевского. Среди них были! летчики и вообще люди грамотные и опытные. А здесь не лед, а каша. Неизвестно, сумеют ли науканцы перебраться на большую льдину, а если и сумеют, то сделают ли они площадку. Ведь они впервые видят самолет, и то только в воздухе! Вот ведь какая штука!

— Но мы должны быть в готовности осуществить этот проект. На Р–5 мы сделали все, что можно. Если науканцев понесет от берега, то спасти их можно только на У–2. Но это действительно рискованно, и нужно г разрешение Москвы.

— Москва уже разрешила, смотрите! — Тулупов достал из нагрудного кармана бланк и протянул мне. Я прочитал:

«ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ УЭЛЕН РАЙКОМПАРТ ТУЛУПОВУ

КОНКИНУ ДАНО УКАЗАНИЕ СДЕЛАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ САМОЛЕТАМИ ТЧК

ШМИДТ»

— Ну вот и отлично. Богданов прилетит с базы на У–2, а я буду подстраховывать его на Р–5. Сейчас, слава богу, на дворе двадцатый век, да и мы научились кое–чему.

АВАРИЯ

После поломки лыжи возле Уэлькаля удачи следовали одна за другой: успешная посадка в пургу, полеты с Конкиным и знакомство с Чукоткой, возвращение Пуховым моего самолета, дружная работа с Богдановым, обнаружение науканцев, полет с Аёеком. Я был уверен в себе, как никогда, испытывая от каждого полета наслаждение.

В ожидании прилета Богданова на У–2 мне надлежало ежедневно совершать контрольные полеты к ледовому лагерю, чтобы следить за его дрейфом. 25 апреля после такого полета по просьбе Тулупова до темноты я делал рейсы между Уэленом и культбазой в заливе Лаврентия. Это сто километров через горы, всего сорок минут полета. Первым рейсом отвез доктора Леонтье–ва и роженицу, а в Уэлен доставил заместителя начальника погранпоста. Потом перебросил заведующего пушной конторой Суворова и его бухгалтера, а обратно — четырех подростков–учеников. Они жили в интернате культбазы и на первомайские каникулы приехали бы к родителям на собаках. Из пропагандистских соображений Тулупов просил доставить их на самолете. Были заявки и еще на день полетов. Во всех учреждениях райцентра нашлись срочные дела в заливе Святого Лаврентия, а я подумал, как запросто входит авиация в чукотский быт.

26 апреля солнышко взошло на безоблачное небо и заметно пригревало, образуя на снегу плотную корочку наста. Над морем появилось марево, поднимающее льды над горизонтом, а дальние сопки таяли в голубой дымке. Настроение у меня было великолепным, как у человека, которому все удается.

Зная, как переменчива здешняя погода, прежде чем лететь к лагерю охотников, я решил вначале развязать себе руки и отвезти на свой пост пограничника. Он сделал свое дело и ждал обещанного полета. Видимость была отличная. А снежная поверхность идеально ровная. Позднее, осмысливая случившееся, ругая себя, я все время возвращался к этому моменту — моменту принятия решения. Но об этом лучше сказать позднее, сейчас опишу, что получилось.

Машина села мягко, но в конце пробега — о ужас! — ударилась обо что–то левой лыжей, медленно подняла хвост и стала на нос. Вылезаю из кабины и вижу разбитую лопасть винта и сломанную о скрытый в снегу торос лыжу.

Она сломалась странным образом: носок только смялся, но хвостовая часть, как перерубленная, отскочила от «кабала» и с огромной силой ударила по нижней поверхности крыла. Удар пришелся на основание силового лонжерона.

Непоправимость происшедшего стала ясна с первого взгляда: надо менять крыло! А как это сделать, если доставить его сюда можно только пароходом в конце лета? Весь в испарине, не в силах устоять на ногах, я опустился на носок лыжи и закрыл лицо руками.

Я слышал, как Митя, ругаясь, очистил от снега торос, как он вытащил из плоскости обломок лыжи, по–ковырялся в дыре и, ни слова не сказав мне, ушел в залив «остывать».

Дело прошлое, и теперь я не стыжусь признаться в том, что было. На своем опыте хочу показать, что чувствует летчик, разбивший самолет по собственной вине. У меня не было ни малейшего, хотя бы косвенного повода винить кого–либо, кроме себя. Ну хотя бы тот пограничник просил меня об этой посадке или какая другая нужда — решительно ничего, кроме собственного легкомыслия! •

Было бы легче, если бы кто–то ругал меня последними словами. Но даже Митя переживал про себя. На ду–j ше было пусто и мрачно, как в сыром и темном подва–j ле. Солнечное сияние казалось издевательским. Сейча<1 придется объясняться с представителем местной власти Дунаевым. Когда будет задан вопрос: зачем я здесы садился? — ответить нечего. Надо телеграфировать Кон–кину, и я представил себе его досаду. Был жгучий стыд перед Тулуповым; теперь науканцы остались на произвол судьбы. Был страх перед перспективой возвращения в Анадырь под начальство Пухова. Где–то в затылке гнездилась боль, разламывающая голову. Я чувство–зал себя опозоренным и уничтоженным.