Кингс Хайвей - Роман Зинзер

от безделья, скрутишь в наборы все серебро, поешь чего-нибудь несколько раз, если удастся, проходит полсмены.

Закручивать серебро в салфетки – самый приятный отрезок работы: не надо ходить, и с дальней позиции можно созерцать весь ресторан со всеми его муравьями. Много думать, всегда начиная с: «Что я, вообще, здесь делаю?»; потом: «Мария, какие у тебя красивые ноги!»; дальше: «А ведь эти двое за дальним столом – педерасты!» – и опять возвращаясь к: «Что я здесь делаю?».

Ленивые басбои соревнуются за право возиться в тишине с серебром. Те, кому охота работать или быть на хорошем счету у шифт-менеджера, это занятие не любят. За столовые приборы официантами не становятся. Здесь нужны пена у рта и прищуренный взгляд.

Да, да, быть официантом – это честь и повышение, если раньше ты бегал в басбоях. Знаете, как стать официантом и получать сотни три за смену? Делайте всегда неуспевающий, озабоченный вид и приставайте к начальству с любым дурацким вопросом. Ему это нравится. А я все всегда успеваю, и для милой беседы у меня слишком плохо подвешен язык.

Сегодня Рождество, кстати. У нас праздничное меню, из которого я опять ничего не успел попробовать. Зато была дегустация вин, всем досталась порция какой-то отличной французской настойки. Очень приятно работать, когда с утра тепло в животе. Не так хочется есть, и лица у всех чуток веселее. Каждый день бы еще наливали.

От вина осталась треть бутылки, Баха под шумок унес ее к себе в раздевалку.

− Баха, тебе же нельзя пить.

– Это я тебе. А то фейс что-то унылый.

– Пью много.

– Спишь много. Пойдем в покер после смены играть.

– Не умею, ты знаешь.

Баха сегодня опять опоздал. Говорит, что по пути задержала полиция «в честь Рождества», лицо им его не понравилось. Наши ему все поверили: с его лицом «сегодня я забыл бомбу дома» в его слова нельзя не поверить, иначе силуэт культурных стереотипов очень сильно пошатнется. Арабы – товарищи под подозрением. И палестинцы. Всем так привычнее.

На Рождество к нам никто не идет. Уже двенадцать, а всего трое жрунов: прямо передо мной сидит одинокий замерзший мужик и пьет свою чашку какао, чуть дальше два гея, о которых я уже говорил.

– Эван, это к тебе.

– Пошел в жопу, Марк.

– Ни за что.

Эван, бывший басбой, теперь официант, тоже гей. Он был моим типа коучем в первые дни работы здесь и до сих пор продолжает «лечить» меня. О его нетрадиционности мне кто-то сказал, сам бы я ни за что не допетрил: ничего в нем особенного нет, не гундосит, без телевизионных ужимок.

Много у меня в последнее время контактов с такими людьми. До сих пор не привыкну, когда два лысых верзилы, как сегодня, держатся за руки и говорят о погоде. Хотя я совершенно не против. Больше женщин достанется мне. Теоретически, конечно. Я говорил уже, что не очень преуспел в этом деле, и вечерами часто бывает немного грустно. И чем больше народу вокруг, тем даже хуже. Правда, есть Интернет и порнуха.

Я удивляюсь, как этот Эван так быстро насобачился вертеться в новой среде. Эван – мекс. Чистый, породистый мекс. Короткий, квадратный, с широченными скулами и глазами как два быстрых мазка женской тушью. Из Мексики он свалил три года назад, сейчас то ли учится где, то ли только работает – непонятно, он ничего не рассказывает о себе. Но другие сливают. Говорят, на юге Штатов с такими «цветными» построже, и поэтому он навострил лыжи на север. Сначала жил в Калифорнии, работал продавцом в «Кентаки Факин Чикен»[6], потом перебрался в Нью-Йорк.

Умение залезать в зад без мыла, это я сейчас фигурально выражаюсь, принесло ему в здешнем ресторане четыре тысячи в месяц, грин-карту, ненависть всех басбоев и доверие администрации нашего заведения. Эмили от него без ума, она даже рацию дает ему самую новую, нешипящую и с чистым наушником. Рации положены всем басбоям, чтобы оперативно знать, какие и где блюда готовы и куда надо идти убирать за гостями.

Сам Эван – отличный актер: он вечно в спешке, с пеной у рта пашет за целую роту и успевает подгонять остальных. И это слишком сильно заметно. Я вижу его иногда на кухне за холодильником, жрущего остатки с тарелок. Очень неторопливо. Чавк-чавк.

Чаевых сегодня будет баксов на тридцать: весь день просто стою и надраиваю салфеткой вилки и ложки. Уже почти два месяца, как я здесь работаю. Надоело до черта. Те же непонятно почему веселые люди, коллеги, я имею в виду, посетители понятно почему веселые. И все почти в полтора раза старше меня, за тридцать, но до сих пор таскают подносы. Сюсюкают с посетителями. Воруют еду. В туалете распихивают по карманам зарплату: басбои – свои двадцать процентов, официанты – наши двадцать процентов. Все те же мокрые тряпки для протирания столов. Витрины. Заношенные «Excuse me» и «Welcome». Прешифты. Метро на 6-й авеню с закрытым выходом на правую, нужную мне сторону улицы.

Здесь, на точке упаковки столовых приборов, как будто зависаешь. Вокруг тебя мельтешат люди, создают какие-то звуки, какие-то запахи. Кто-то подходит, иногда говорит, что-то спрашивает, а ты слушаешь, дружелюбно киваешь, но не помнишь ни единого слова и интонации, ни кто это был и что ему/ей было нужно.

Рядом со мной уже минут десять трется другой бассер в черном фартуке с оторванным передним карманом и что-то шепчет мне в ухо. Хочет сменить меня. Типа «Ты, наверно, устал уже? Сходи выпить кофе. Я, так и быть, посторожу твое серебро». Мудила! Ладно, пусть отдохнет. Всегда забываю его имя. Энрике, да, его зовут Энрике. Но я зову его Лысый Урод. Потому что он лысый и жирный.

Ладно. Надо и правда за кофе идти. Я уступил место Уроду.

***

– Гриш, где мне нормально подстричься? Чтоб баксов пятнадцать?

– Пройди шесть блоков отсюда на юг. Угол второй и пятьдесят первой, там будет табличка «Boris’ BarberShop», – по-русски ответил официант Грэг, светловолосый парень, урожденный воронежец, в десять лет доставленный предками в Бостон. Неродной племянник какого-то знаменитого советского актера, кстати. Я только забыл какого.

– Boris? То есть Борис?

– Да, там главный владелец и парикмахер Борис, он еврей лет сорока из Одессы. Одновременно стрижет и морит приколы. Скажи, что тебя Гриша прислал, – и мне, и тебе тогда, может, что скинет, – сказал Грэг.

Стричься я пошел сразу после утренней смены. Парикмахерская нашлась быстро: большую желтую