Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

В 1903 году братья Райт продержались в воздухе несколько секунд, а через 11 лет Ян Нагурский совершал полеты близ Новой Земли. Мне довелось видеть извлеченные из архивов флота отчеты Нагурского о тех полетах. Свой «Фарман», разобранный по частям, вместе с механиком Евгением Кузнецовым от Мурманска до Новой Земли перевезли на пароходе. В снег, дождь, метель собрали его. А что вышло? Маленький гидроплан, мотор в 70 лошадиных сил (меньше чем у нынешнего «Жигуленка»), скорость до ста километров в час...

И что же? Этот человек готов был замахнуться на Северный полюс! В одном из интервью он сказал:

«Если бы мотор был сильнее, сил 90 — 100, можно было бы забрать с собой провизии на два месяца... Если бы к этому еще прибавить склады с бензином и маслом на Панкратьевских островах, на мысе Желания и Земле Франца-Иосифа, то можно было бы лететь к Северному полюсу». Великий летчик...

Мне приходилось с ним встречаться. Такое счастье выпало. Это было в конце 50-х годов. Судьба Нагурского сложилась весьма драматично. По национальности он поляк. В бою над Рижским заливом штабс-капитан Ян Иосифович Нагурский был сбит немцами, ранен. Вылечившись, он вернулся в Польшу, где и работал инженером.

По инициативе Марка Ивановича Шевелева и Михаила Васильевича Водопьянова Ян Нагурский был приглашен в Советский Союз. Водопьянов устроил тогда встречу полярных летчиков у себя на даче.

Собрались люди, знающие цену Арктике, льдам, полетам над ними. Каждый не раз смотрел смерти в глаза. Казалось бы, есть о чем поговорить. Но мы слушали первого из тех, кто рискнул бросить Арктике вызов.

О службе в русской авиации он вспоминал... с нежностью, другого слова не найду. Рассказывал о том, как мечтал найти экспедицию Седова. Мне, говорил, трудно было летать, а механику как? В ледяной воде, под диким ветром, на морозе... Мотор капризничает, руки, лицо обморожены, а механик работает... Добрая душа чувствовалась в Нагурском.

Когда я сказал ему о том, что в его честь назвали аэродром, он замолчал. Потом обвел нас долгим взглядом... Иногда слова и не нужны, а тот взгляд я и сейчас помню. Навсегда запомнили его слова: «Прошлые экспедиции, стремившиеся пройти Северный полюс, все неудачны, ибо плохо учитывались силы и энергия человека с тысячеверстным расстоянием, каковое нужно преодолеть, полным преград и самых тяжелых условий.

Авиация как колоссально быстрый способ передвижения есть единственный способ для разрешения этой задачи». Они из рапорта на имя начальника Главного гидрологического управления, написанные в начале века и привел их нам Нагурский почти дословно, я проверял.

На «бревне»

Когда пришлось впервые побывать на Нагурской, даже меня, повидавшего уже на своем недолгом веку всю Арктику, полетавшего в Антарктиде, поразила зловещая красота этого края. Никогда больше ни один аэропорт не оставил в душе чувства, которое я испытывал, прилетая в Нагурскую. К середине 60-х годов там уже стоял бревенчатый дом, к нему лепились несколько сарайчиков со стороны моря. Взлетно-посадочная полоса начиналась на берегу и шла по узкой каменной гряде, очень напоминающей ствол дерева, за что и получила у летчиков прозвище «бревно».

Но и «бревно» это было не простое, а с изгибом — прямо посередине. Летом, когда почва чуть оттаивала, по обеим сторонам ВПП самолет подстерегал песок-зыбун, в который, если попадаешь, не выберешься. Зимой снег по обе стороны «бревна» укатывали, но полностью выровнять склоны не удавалось. Так что при посадке и на взлете переднее колесо шасси приходилось вести по этой кривой кромке «бревна» с ювелирной точностью, не то летом в зыбун съедешь, а зимой под уклон снесет. Как памятники таким ошибкам там уже лежали битые самолеты.

Коварство Нагурской крылось и в том, что взлетать и садиться на ней можно было только со стороны моря. Другой конец коротенькой ВПП почти упирался в высокие ледники, с пиков и вершин которых, не стихая, срывался сильный резкий ветер. В общем, в хорошую погоду, очень осторожно, при абсолютно безупречной работе экипажа летать в Нагурскую было можно. Но если погода чуть начинала хмуриться...

В тот день мы возвращались с Иваном Гавриловичем Барановым из двенадцатичасовой ледовой разведки. Уходили в нее при ясном солнышке, в тишине и покое, но к возвращению облачность придавила нас к воде, разыгралась настоящая, даже по арктическим меркам, пурга, видимость упала до крайних пределов. Топлива у нас еще оставалось на четыре часа, а уйти от Нагурской никуда не можем — до Мурманска из-за сильного встречного ветра даже при нашем запасе горючего не дотянем, запасные аэродромы Средний на Северной Земле, Челюскин на Таймыре и Новая Земля закрылись из-за плохих метеоусловий. Ко всем бедам навалилась ночь, и свет включенных фар лишь создавал белый экран, сотканный из мириадов несущихся навстречу снежинок.

— Ну что, Евгений, как оцениваешь обстановку? — голос Баранова был спокоен, но какое-то напряжение в нем я все же уловил.

— Как говорят у нас в Полярной авиации: «Дурнее не придумаешь».

— Здесь ты прав. Горючего «навалом», техника исправна, экипаж жив, здоров, работоспособен, а деваться некуда.

Он помолчал. Мы все устали, хотелось домой, в тепло и уют нашей небольшой «гостиницы», но... Я чувствовал, как нарастает напряжение в экипаже по мере того, как мы подходим к Нагурской. Помочь при посадке нам мог всего лишь один радиомаяк, но что это была за помощь? Так, одно название.

— Экипаж, — голос Баранова стал твердым и властным, — садиться будем на «бревно». Условия посадки?... Вы сами все видите. Поэтому прошу всех максимально сконцентрироваться только на одном — на собственной работе. От того, как мы ее сделаем, зависит многое...

В тот раз Баранов был пилотом-инструктором, я занимал левое, командирское кресло, но это ничего не меняло — то, что он был рядом, лишь успокаивало, внушало веру, что с нами ничего не может случиться, пока такой человек находится в пилотской кабине. «Не сотвори себе кумира», — говорили древние, но сейчас был тот случай, когда кумир нам нужен позарез.

Зашли точно. Усталость исчезла. Слетанность, сработанность экипажа проявились в этой посадке в полной мере. Я вдруг почувствовал, что все мы, живые люди и большая металлическая птица, в какое-то мгновение слились в единое целое. Сколько это длилось — не знаю. Шасси коснулись ВПП, машина мягко опустила переднее колесо...

— Держи ее на гребне — только и процедил сквозь зубы Баранов, и мы понеслись по «бревну», как по кривому лезвию бритвы. Я не чувствовал своих рук, тела. И только когда Ил-14 качнулся на тормозах и застыл, вдруг понял, что не могу разжать пальцы, стиснувшие штурвал. Мало-помалу мне удалось это, тело обмякло, руки и ноги стали «ватными». Несколько минут мы сидели молча и только было слышно, как по обшивке фюзеляжа шуршит снег.