Майкл Такер - Италия: вино, еда, любовь

Итак, теперь каждый четверг Джил собиралась и отправлялась на урок. Между занятиями она набивала руку: ставила мольберт на стол в беседке и долгие часы рисовала. Иногда она делала наброски, одновременно читая книжку по живописи, в которой рассказывалось, как научиться рисовать, пользуясь только правой стороной мозга. Или левой. Я в этом не разбираюсь.

Раз за разом она рисовала кусочек какого-нибудь фрукта или свою левую руку, элегантно положив ее на стол, покуда ей не удавалось желаемое — отключить рациональную часть сознания и действовать, основываясь исключительно на интуиции. Один набросок сменял другой и так до бесконечности. В этом вся Джил.

В нашем доме стали появляться картины. Изумительные картины, которые она писала в классе. Ее учительница по имени Альтавилла неуклонно следовала своей методике и на каждом занятии обучала своих подопечных какому-нибудь новому приему: как писать тень, как строить перспективу, как играть цветом. А потом Джил на протяжении всей недели отрабатывала этот прием, пока он наконец ей не удавался.

Как-то утром я отправился в продуктовую лавку, чтобы прикупить чего-нибудь к завтраку. Сабрина, державшая магазинчик вместе с мужем и семьей, спросила меня, как дела у Джил.

— А ты что, тоже ходишь с ней на занятия? — спросил я. Вообще-то я никогда не замечал за Сабриной склонности к изящным искусствам.

— Si, si. Lei? molta brava![40]

Чтобы показать глубину своего восхищения талантами Джил, Сабрина сделала характерный жест: держа руки ладонями вверх у груди, она сложила кончики пальцев вместе, щепотью, и одновременно ими затрясла, будто играла в кости и собиралась сделать бросок.

Нам было еще очень сложно общаться с нашими соседями, и поэтому мы все время проводили с иностранцами, свободно разговаривающими на английском языке. Не то чтобы местные нас сторонились, нет, наоборот, они были радушными и гостеприимными. Особенно сильно они добрели, когда с ними пытались говорить на итальянском. Опять же, нельзя сказать, что мы не хотели иметь с ними дела. Однако наши познания в итальянском казались еще недостаточными для того, чтобы шутить с ними, расслабляться в их обществе и быть самими собой. Мы работали над языком. В Милл-Вэлли мы наняли отличного репетитора, в Умбрии иногда приглашали позаниматься с нами Паолу, но в этот момент она была беременна, вынашивала близнецов, и, сами понимаете, наши успехи в итальянском волновали ее далеко не в первую очередь. Мы возлагали огромные надежды на интенсивный курс итальянского языка в Риме в феврале, а пока отрабатывали разговорные навыки с рабочими, Витторией и Доменико, правда, набор тем был весьма ограничен.

Как-то раз мы приехали на ужин к Бруно и Мейес. В основном они пригласили итальянцев. Даже те немногие иностранцы, что были, предпочитали разговаривать на итальянском. Людям, обращавшимся к нам, приходилось специально произносить слова помедленней, использовать язык жестов, повторять сказанное, подбирать более простые выражения. В итоге они сдавались и отправлялись на поиски других собеседников. Я их нисколько не виню. С нами приходилось общаться, как с детьми. Естественно, это было ужасно скучно.

Самое обидное заключалось в том, что все друзья Бруно и Мейес были очень интересными, веселыми, обаятельными людьми: художниками, архитекторами, музыкантами, антрепренерами — яркими личностями и потрясающими рассказчиками. Мы могли бы всласть пообщаться с ними, вот только parle мы на Italiano пока не очень.

Я говорил больше Джил, поскольку мне было плевать, делаю я ошибки или нет. Если я не знал какого-то слова, то произносил его на английском, приделывая итальянское окончание, например: «Пожалуй, я пропущу еще один стаканновина».

Звучало это, конечно, отвратительно, однако я добивался своего — меня понимали. Мой подход приводил Джил в ужас. Она предпочитала подождать и составить в уме фразу так, чтобы никто не смог придраться ни к формам глаголов, ни к порядку слов. Иначе говоря, Джил в основном молчала. По сути, она была словно немой. Зато никогда не делала ошибок.

Кроме того, именно я гораздо больше Джил общался с местными. Именно я ездил за покупками и улаживал все вопросы. Проблема заключалась в том, что владельцы магазинов рано или поздно начинали пользоваться столь удачно подвернувшейся возможностью потренироваться со мной в английском, которым они владели еще хуже, чем я итальянским. В результате мы переливали из пустого в порожнее. Впрочем, я также мог поговорить с людьми, стоявшими в очереди, с теми, кто по какой-то причине не знал ни слова по-английски. Вот вам и еще одна возможность попрактиковаться.

Где-то через пару недель после начала занятий в кружке рисования мы с Джил шли через площадь. Вдруг нас окликнули из маленького магазинчика дамского белья, расположенного напротив церкви на другом конце площади.

— Gille! Gille!

— Ciao, Марианна! — совсем как настоящая итальянка, закричала в ответ Джил.

— Come va, Gille?

Они вопили во всю силу своих легких.

— Bene, bene, tu?

— Beh!

Вот это мое самое любимое выражение в итальянском языке. Слово очень короткое, его словно выплевывают, чуть-чуть повышая тон. Оно может означать все что угодно. В данном случае его можно было перевести примерно так: «Никаких изменений, моя жизнь, как и прежде, дерьмо дерьмом, но я буду дурой, если начну на это жаловаться». Обычно подобное восклицание сопровождается каким-нибудь жестом, которых в Италии огромное множество. В нашем случае Марианна выставила перед собой руки, слегка повернув ладонями кверху, словно в отчаянии молила Господа о помощи.

Джил и Марианна громко рассмеялись и помахали друг другу. А я стоял и смотрел на них. Меня никто не представил. На меня не обратили внимания.

— A giovedi!

— Si, a giovedi!

До встречи в четверг. Джил пошла быстрее. Когда мы пересекали площадь, она улыбалась и махала старичкам на скамейке.

— И куда мы сейчас пойдем? — спросила она. — К Уго?

Я кивнул, стараясь от нее не отставать. Одного взгляда, брошенного на Джил, было вполне достаточно, чтобы сразу понять, в сколь отличном настроении она сейчас пребывает. Ей удалось преодолеть рубеж. Теперь город принадлежал ей.

Глава 27

На следующей неделе мы отправились в Рим встречать Каролину. Как и в прошлый раз, она прилетела сразу же после соревнований по триатлону. Мы с Джил ощущали себя финишной ленточкой. По традиции, чтобы приободрить Каролину и помочь ей легче перенести смену часовых поясов, мы тут же угостили ее бутербродом с мортаделлой. Как только она вышла к нам после таможенного досмотра, мы ощутили определенную неловкость. Я думаю, дело тут вот в чем: на протяжении семи лет мы жили вместе, одной семьей, и вот теперь все больше и больше времени пребывали вдали друг от друга. Всякий раз, когда Каролина приезжала в Италию, она проводила здесь все меньше времени, тогда как мы предпочитали оставаться тут подольше. Каролина сказала, что не желает жить на стройке (в этих словах, безусловно, имелось рациональное зерно). Кроме того, у нее в Калифорнии было полно дел — и работа, и соревнования по триатлону. С этим тоже нельзя поспорить. При всем при этом становилось очевидно, что наши жизненные приоритеты разнятся все больше. Наша маленькая сиротка расправляла крылья. Это было очень хорошо.