Бенгт Даниельссон - Позабытые острова

Мы уже жили на Таити раньше и знали, на что можно надеяться. Знали также, что наших денег не хватит, как бы нам ни хотелось наслаждаться чудным климатом, великолепной природой и глубоким покоем. На Рароиа мы не решались возвращаться, боясь, что опять начнем хворать. Но как только наши силы и здоровье были восстановлены — для этого оказалось достаточно месяц Питаться фруктами и овощами, — мы стали подыскивать другой остров, где можно было рассчитывать на такую же дружбу и взаимопомощь населения, как на Рароиа, и вместе с тем питаться более разнообразно. Коралловые острова отпадали. Нам подходил только гористый остров с плодородной почвой — любой, кроме Таити. Моореа и Подветренные острова архипелага Общества тоже не годились: слишком близко к Таити… Жизнь там была бы нам не по карману. На островах Тубуаи — холодно, и они перенаселены. Мангарева — очень уж далеко. Оставались Маркизские острова. Все говорило за них.

Больше тысячи километров отделяют этот архипелаг от Таити, но на шхуне до него можно добраться дней за пять-шесть. Только одна шхуна регулярно раз в месяц посещала Маркизский архипелаг. Туристы туда не наведывались, белых чиновников и поселенцев на его островах было совсем мало, зато фруктов и овощей вдоволь. Имея необходимое снаряжение, некоторые средства и опыт двухлетней жизни во Французской Океании, мы не сомневались, что сумеем хорошо освоиться.

У нас был еще один повод выбрать именно Маркизские острова. Древние предания раройцев гласят, что некогда остров Рароиа был заселен выходцами с Хива-Нуи Маркизского архипелага. Потерпев поражение в войне, вождь Тане Арики был изгнан из своей долины, ему оставалось только бежать через море. На трех ладьях он со всем своим родом вышел в плавание. Две ладьи погибли во время шторма, третья, на которой плыл сам Тане Арики, спаслась, и после долгого, полного лишений путешествия вождь открыл два острова. Островки были низкие, лишенные растительности, но он все-таки решил обосноваться на них. Это были Такуме и Рароиа, и потомки Тане Арики живут там до сих нор.

Событие это произошло тридцать поколений назад, то есть в начале пятнадцатого века. По полинезийцы, которые особенно чтят подвиги предков, все сохранили в памяти, и старик Те Ихо, последний ученый[7] на Рароиа, рассказал мне множество подробностей, перечислил даже названия многих мест на родине Тане Арики — острове Хива-Нуи. Я решил, что очень интересно проверить достоверность предания. Ведь названия обычно живучи. Например, когда в семнадцатом и восемнадцатом веках англичане переселялись в Америку, они в память о родине называли поселения и области — Новая Англия, Нью-Йорк, Ричмонд, Норфолк… Поэтому я вполне могу рассчитывать, что на Маркизских островах встречу названия, знакомые мне по Рароиа.

Вот как получилось, что мы оказались на борту океанской шхуны, скупающей на островах копру[8]. Судьбе было угодно, чтобы в это же время отправились в путь художник и Ларри. Четверо белых туристов за один раз! Прежде за весь год Маркизские острова не посещало такое количество белых гостей. Морским транспортом пользовались островитяне, которые отправлялись в Папеэте посмотреть чудеса цивилизации и кутнуть в увеселительных заведениях.

Наша «Теретаи» мало чем отличалась от большинства шхун Французской Океании: престарелая скорлупа (водоизмещением около ста пятидесяти тонн), пропахшая копрой, с шумным мотором, способным развивать скорость не выше пяти узлов. Тесная каюта была почти целиком загромождена товаром: суперкарго[9] занимался коммерцией на островах. Единственным преимуществом «Теретаи» по сравнению с прочими шхунами было, пожалуй, то, что она шла почти прямиком к цели, не заходя на многочисленные другие островки. Дело в том, что во Французской Океании большинство шхун не признает точного маршрута, курс определяется настроением капитана и наличием копры. Такой порядок иной раз влетает в копеечку пассажиру, ведь платить приходится не за рейс, а за дни пути; так уж установили судовладельцы. Мы платили двадцать пять шведских крон в день. Таким образом, далеко не безразлично, длится ли плавание, скажем, от Таити до Рароиа четыре дня или четырнадцать!

«Теретаи», как и намечалось, зашла только на два острова в архипелаге Туамоту, да и то оба лежали как раз на пашем пути. Оттуда мы тотчас двинулись дальше, навстречу свежему норд-осту. Ветер нас только радовал: запах копры не самый приятный на свете. Ларри, несомненно, разделял наше мнение, хоти слишком страдал от морской болезни, чтобы членораздельно сказать об этом. Зато наш друг художник пребывал в состоянии непрерывного восторга. День и ночь отовсюду доносилось его восхищенное «о-ля-ля!».

— Ах, до чего же хорошо, привольно на океанских просторах! — воскликнул он однажды утром. — Такое ощущение, словно тяжесть с плеч сбросил. Понимаете, в Париже я чувствовал себя пленником. Дома давили меня. Невыносимо. Я тонул в массе людей. Всюду надо проталкиваться. Возьмите хоть автобус, разве можно представить себе что-нибудь более ужасное! Человек превращается в сардину в банке, только без масла…

Хотелось мне скромно заметить, что на «Теретаи» теснота похуже, чем к любом автобусе, — как-никак пятьдесят три пассажира! Но зачем обижать человека без нужды?.. Тем более что полинезийцы народ приветливый и радушный в отличие от большинства цивилизованных пассажиров автобуса. И я согласился с художником.

Правда, его непомерный оптимизм и неоправданные ожидания чаще вызывали у меня протест. Таити сильно его разочаровал — ничего похожего на рай, о котором он читал в книгах, — но художник утешал себя тем, что вот на Маркизских островах все будет иначе! Чем ближе к цели, тем безудержнее становился его энтузиазм. И когда мы наконец достигли Тахуаты и нам с бака открылся вид на отвесную каменную стену, он не выдержал. Надо как-то отметить событие! С присущей французам изобретательностью художник решил угостить нас шампанским.

— Парень, а у тебя нет ничего для взрослых? — воскликнул Ларри. — Хотя бы немножко виски? Лимонад — напиток для младенцев.

Впрочем, неприязнь Ларри к шампанскому оказалась преходящей, и вот уже каждый из нас стоит с полным стаканом игристого вина.

Мы чокнулись, прокричали «ура» и все разом заговорили. А художник вдруг забрался на веревочный трап и произнес длинную, изобилующую пышными оборотами речь, в которой часто повторялись слова: charmant… merveilleux… paradisiaque… extraordinaire…[10]. Чтобы спуститься на палубу, ему пришлось звать на помощь двух матросов.

— Долина Ваитаху! — внезапно крикнула Мария-Тереза.