Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Знаю лишь одно: когда мне предложили идти в Антарктиду и я пришел за советом к Баранову, он сказал: «Иди. Я за тебя теперь спокоен. Перед Костыревым и Миньковым мне стыдно не будет».

И вот, вернувшись из Антарктиды, став командиром корабля, я снова прошусь в экипаж Баранова вторым пилотом. Какая-то ирония судьбы или закономерность?

— Ты пока подожди меня здесь, а я к командиру отряда сам вначале зайду.

Дверь за ним закрылась. «Наверное, закономерность, — отвечаю на свой же вопрос. — Если смотреть правде в глаза, до Мазурука, Титлова, Малькова, Баранова и таких, как они, мне еще далеко. Но самолюбие может быть спокойно — в двадцать семь лет не многие в «Полярке» становились командиром Ил-14. Но чувствуешь ли ты сам себя готовым взять ответственность за экипаж, за тех, кто придет к тебе на борт? Летать-то надо в Арктике... Не чувствуешь? Ну, значит, правильно, что просишься к Баранову...»

Этот диалог между двумя моими собственными «я» как-то успокоил, снял последние сомнения. Дверь приоткрылась, Баранов приглашающе кивнул:

— Заходи. Скажи «спасибо». Разрешили...

Так я снова попал в экипаж Баранова. Мы отработали с ним в Арктике всю весну, он — в должности нештатного пилота-инструктора, я — командира корабля, но, по сути дела, взаимоотношения в экипаже остались теми же, что и при первой нашей совместной работе в начале 60-х годов.

В апреле вернулись в Москву. И совершенно неожиданно для меня Баранов решил уйти в отпуск, подлечить глаза.

— Ну, Евгений, больше мне тебя учить нечему, — сказал он, прощаясь. — Дальше работай сам. Экипаж я тебе оставлю...

— Иван Гаврилович, — взмолился я, — мы же еще не везде побывали. Я хотел с вами слетать...

— Сам, Женя, сам, — перебил он меня. — Ты уже все умеешь. Однако начальство решило отправить в отпуск весь экипаж, а не только Баранова, и я остался один. Через несколько дней меня вызвали в отряд. Работы было много, на стыковку потребовались люди, и тогда сформировали новый экипаж, самый молодой в отряде. Из полетавших в Арктике в него вошел штурман Валентин Леташов, бортмеханик — Анатолий Пыхтин, второй пилот — Юра Курков, радист — Николай Псюрниченко... В свои двадцать семь лет я оказался самым старым среди них, самым опытным.

И началась работа. Вначале на стыковке: Ил-18 подвозил пассажиров в аэропорты, где были ВПП с искусственным покрытием, способные принимать тяжелые машины. Там мы подбирали людей и грузы и развозили по небольшим аэропортам. Потом работа в высокоширотных экспедициях, ледовая разведка... Каждый полет неповторим, из каждого мы привозили какой-то опыт.

В Тикси я чудом не погиб, но мог получить такие повреждения, которые, как пишут врачи, «не совместимы с дальнейшим выполнением летной работы». Была весна, конец мая. Нам надо было выполнить грузовой рейс, но пошли разные неурядицы. К тому же, когда, наконец, загрузились, произошел сбой с заправкой топливом нашего Ила. Заправили только баки правого полукрыла (крыла). Бензозаправщик поехал за ним на базу, но свалился в кювет — у шофера с женой что-то произошло, он просил отпустить его домой, а ему не разрешили... Вот с расстройства он и не удержал тяжелую машину на скользкой от дождя дороге. Я собрал экипаж:

— Что делать будем?

— У «соседей» топливо просили?

— Не дают его «соседи», рассорились наши гражданские авиаторы с военными... У нас проблема в несимметричной заправке топливом баков в крыльях, поэтому машина на одно крыло будет крениться. И взлетать при такой заправке нельзя.

— А что если насосом «подравнять» топливо в них из фюзеляжного бака, — предложил бортмеханик Анатолий Пыхтин.

Сказано-сделано. К тому же операция эта нам была хорошо знакома. Штурман ушел готовить навигационный расчет полета, второй пилот и бортрадист ожидали на своих рабочих местах, бортмеханик на левом крыле приступил к контролю перекачки топлива, а я расположился у фюзеляжного бензобака. Одет я был слегка не «по форме», что разрешалось нам в Арктике, — на мне был берет, нейлоновый плащ, нейлоновая рубашка... Наконец Пыхтин закричал:

— Командир, все готово. Давайте шланги!

Я потянулся к шлангу, чтобы вытащить его из бака и передать через аварийный люк бортмеханику на крыло, но сделать этого не успел. Как только я протянул руку, проскочила искра — «сработало» статическое электричество, накопившееся в нейлоне плаща и частях самолета. Меня отбросила от бака яркая вспышка, ослепила, обожгла лицо, брови... Наощупь влетел в пилотскую кабину, автоматически захлопнув за собой тонкую алюминиевую дверь, успев крикнуть экипажу:

— Всем покинуть самолет!

Второй пилот, худенький, щуплый, эту команду выполнил мгновенно — распахнул форточку и, уцепившись за указатель обледенения, вылез в нее. Радист Борис Сырокваша, сын знаменитого полярного летчика Николая Лукьяновича Сырокваши, чуть помедлил, оценивая обстановку. В форточку он бы не пролез и потому, прикрыв голову меховой курткой, пригнувшись, бросился к открытой двери в пассажирской кабине. Я испытал странное облегчение, увидев, что остался один. Я не чувствовал страха, не думал о том, что машина в любую секунду может взорваться, что я могу сгореть вместе с ней... Только одна навязчивая мысль стучала молотом в мозгу: «Машина горит, и надо ее тушить. Но чем?!» Я слышал как ревет пламя, прижался спиной к двери, будто мог удержать огонь, рвущийся в пилотскую. «К огнетушителям в фюзеляже не пробраться... Здесь под руками тоже ничего нет...» Пока я лихорадочно просчитывал варианты, алюминиевая дверь прогорела, пламя ворвалось в кабину, начала плавиться обшивка, проводка. Я заметил это только тогда, когда расплавленная синтетическая обивка потекла за ворот на спину. Боли я не ощущал. Решение пришло неожиданно: я бросился к форточке, высунулся по пояс, увидел бортмеханика и закричал, протягивая к нему руки:

— Огнетушитель! Дай скорее огнетушитель!

Будто в замедленном кино я видел, как суетятся пожарные у своих красных машин, и удивленно отметил про себя: «Почему они не едут? Мы же горим!»

Я снова дернулся, протягивая к людям руки, и даже не почувствовал, что теряю равновесие и падаю вниз головой из кабины. Инстинктивно попытался уцепиться за гладкую обшивку самолета, но руки лишь беспомощно скользнули по ней. В следующее мгновение я уже летел вниз. Удар. Вскочил и почувствовал резкую боль в левой ноге. Глянул вверх и понял: каким-то чудом я зацепился ногами за край форточки, когда вываливался, меня перевернуло в воздухе, и я упал на левый бок. Это меня и спасло.

Кто-то подбежал ко мне, оттащил подальше от самолета. Машина горела внутри, это было видно по языкам пламени, которые бились в иллюминаторе, по черному дыму, текущему через раскрытые форточки пилотской. Я встал. Рядом со мной стоял Пыхтин.