Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Нужна мгновенная синхронная работа пилотов, бортмеханика и человека, сбрасывающего вымпел. Все действия оттачиваются до автоматизма, отрабатывается глазомер, точность движений, мгновенное исполнение команды командира экипажа. Хорошо, если выпадает тихая, ясная погода. А когда дует сильный ветер, висит низкая облачность, ограничивающая видимость?!

Такой стиль использовался в Полярной авиации и при сбросе грузов и почты на полярные станции. В конце 60-х и в 70-е годы, когда сняли с дежурства по большому и малому кольцу в западном секторе Арктики самолеты Ли-2 и Ан-2, эту работу возложили на ледовых разведчиков. Мне много раз приходилось выполнять различные сбросы, и все-таки два из них я считаю выполненными неудачно.

Первый — на остров Преображения. Его северный мыс, как нос большого корабля, высокой скалой резко выдается в море, летом он постоянно буквально забит морскими птицами. У подножия волна, ударяя в этот утес, кипит и взлетает искрящимися струями. К югу от мыса небольшой остров полого спускается, переходя в тундру. Постоянный сильный ветер с севера не позволял зайти со стороны этого мыса и снизиться до малой высоты. Сбросили почту метров со ста. Бумажные почтовые мешки не выдержали удара, лопнули, и почту разбросало ветром. Полярникам пришлось собирать ее по всему острову.

Второй неудачный сброс выдался при заходе на остров Уединения. Небольшой островок с маленькой полярной станцией прорезала узкая лощина. Смеркалось, погода была серенькой, поэтому для ориентира на склоне лощинки полярники разожгли костер. Мы прицелились — почта пошла за борт и угодила прямо в огонь. Хорошо, что полярники успели ее выхватить из костра и корреспонденция осталась цела. А ведь письма с Большой земли для полярников дороже хлеба, они — как второе дыхание, залог здорового микроклимата в коллективе.

... Возвращались в Москву на этой же машине вдоль побережья Тихого и Северного Ледовитого океанов. Прошли Охотск, Магадан, Берингов пролив, всю Арктику от восточного до западного сектора. Баранов оказался прав — эта работа навсегда захватила меня, я душой прирос к Арктике и ледовой разведке. Когда приземлились в Москве, выключили двигатели, командир снял наушники и повернулся ко мне:

— Ну, не жалеешь, что пошел со мной?

Я помолчал. Перед глазами все еще стояли места, где успел побывать за какие-то сто восемь дней. Иному человеку за всю жизнь не удается увидеть и малой доли того, что довелось мне в одной командировке. Улетал я в Арктику не новичком, но и не столь уж умудренным летчиком. А вернулся?

— Нет, не жалею, — сказал я.

— Может, уйдешь на транспортную работу?

— Теперь не смогу, даже если станут заставлять.

— Мне кажется, в Арктике бродит неизвестная науке бацилла, — улыбнулся Баранов. — Тот, кто ее подцепил, заболевает высокими широтами навсегда.

— Лекарство от нее есть?

— Нет, — Баранов рассмеялся, — эту болезнь лечат хирургическим вмешательством. Жди, когда спишут с летной работы. Но тебе это еще долго не грозит. А теперь — поехали домой...

Мы вывалились из Ил-14 в своем неуклюжем зимнем одеянии, — когда взлетали с Диксона, там начиналась пурга. В Москве же бушевал апрель, зеленым пушком покрывались березы и уже по-летнему сияло теплое солнце. Улетали же в январе 1967-го.

* * *

После двухнедельного отпуска снова стали собираться в Арктику, теперь — на стратегическую ледовую разведку. Баранов считался одним из лучших, «штучных» летчиков, в совершенстве владевших этим видом работ. В принципе, любой экипаж 254-го летного отряда мог выполнять и стратегическую, и тактическую ледовую разведку, разведку рек и проводку судов, но когда были варианты, предпочтение отдавалось конкретному экипажу для выполнения конкретной работы. Баранова предпочитали посылать на «стратегию».

Ее цель — составление ледовых прогнозов, по которым строились планы морской навигации того или иного года. Вели разведку по определенным маршрутам с западного сектора Арктики, с Земли Франца-Иосифа, со Шпицбергена и — до Берингова пролива. Гидрологи наносили на карты состояние ледовых полей, для чего мы делали галсы длиной 500, 700, 800 километров. Полеты длительные — по 10-12 часов, но мне они нравились. Возможно, потому, что рядом был Баранов, а не какой-нибудь другой командир.

Огибаем Шпицберген. Серенькое небо становится все темнее, волны выше, гребни круче и белее. Ил-14 начинает потряхивать. Вверх не уйдешь — обледенеет машина, вниз тоже нельзя — шторм.

— Сейчас, Женя, я тебе покажу, как рождается циклон, — в голосе Баранова какой-то азарт и ни тени усталости. — Горизонт видишь?

— Что-то он слишком близко к нам.

— То-то. Вцепись в штурвал покрепче. Сейчас войдем в зону, где трепанет так, что только держись.

Я покосился на командира и улыбнулся про себя: «Тоже мне синоптик-метеоролог». Но горизонт, на который показывал Баранов, вдруг стал приближаться, небо из темно-свинцового стало превращаться в белесо-светлую стену, словно перед нами взболтали молоко, а море... Море неожиданно вынырнуло из этого «молока» высоким горбом. «Что за черт!» — мелькнула мысль и пропала где-то в глубинах сознания.

— Держи! — успел крикнуть Баранов.

Нас резко тряхнуло, и будто кто-то выплюнул машину в другой мир, где тишина, покой, ясное чистое небо. Я оглянулся назад. Черная стена медленно удалялась от нас.

— Поздравляю вас с рождением циклона, — командир был явно доволен произведенным эффектом, словно это не Арктика, а он его автор, но тут же посерьезнел, — понял, как она может подловить? Гребень, над которым мы проскочили, — граница воронки, с ним будь осторожен...

Кажется, не было в том году ни одного полета, из которого я возвращался бы, не почерпнув для себя что-то новое. Теорию, что нам преподавали, Баранов умел просто, ясно, ненавязчиво довести до моего сознания на конкретных примерах. Недостатка в них не было. После стратегической мы занимались тактической ледовой разведкой, облетели в бреющем полете русла всех мало-мальски судоходных рек, в октябре провели суда Северным морским путем... Но сумел бы я сам, без подсказок Баранова, найти объяснения всему, с чем мы встретились в тех полетах? Смог бы извлечь из увиденного необходимые уроки? Не уверен.

Знаю лишь одно: когда мне предложили идти в Антарктиду и я пришел за советом к Баранову, он сказал: «Иди. Я за тебя теперь спокоен. Перед Костыревым и Миньковым мне стыдно не будет».

И вот, вернувшись из Антарктиды, став командиром корабля, я снова прошусь в экипаж Баранова вторым пилотом. Какая-то ирония судьбы или закономерность?

— Ты пока подожди меня здесь, а я к командиру отряда сам вначале зайду.