Евгений Юнга - «Литке» идет на Запад!

И сколько искренней гордости в заключительном привете профессора Визе:

«Дорогой «Литке»! Прощаюсь с тобой в надежде, что мне еще не раз придется любоваться твоей смелой и блестящей работой во льдах. Мне думается, что почетная и ответственная должность научно-исследовательского корабля была бы лучшей наградой за проделанные тобой многие тысячи трудовых дней в советских морях.

До свиданья, белогрудый победитель!

«Сентиментальная» биография, не правда ли?

Промежуточный порт

Бьет гонг. Старший стюард[2] метеором несется по спардеку, искусно лавируя между столпившимися у борта пассажирами. Пронзительный звон медного инструмента, напоминающего огромную сковороду, глушит ворчание лебедок и крики грузовых рикш. Стюарду нет дела до береговой жизни. Он сотни раз побывал в этом порту, презрительно отзывается о здешних жителях и не находит в Корее ничего интересного.

Палуба пустеет, и тогда из помещений третьего класса выползают семьи корейцев. Их зеленые, помятые лица и обескровленные губы свидетельствуют о тяжести экспрессного рейса. Сутки «Амакуса-Мару» болтало на встречной зыби. Сутки корейцы пластами лежали на циновках, не прикасаясь к пище, не вставая до пограничного порта Юкки, где пассажиров спугнул с лакированных нар визгливый голос старшего стюарда.

— Роскэ! Роскэ! — тянул стюард за ноги спящих моряков. — Миичепс![3] — приглашал он по-английски.

Лакеи привели нас на просторную палубу спардека и распределили по отделениям: первое — советские моряки с «Литке», едущие в Японию принимать отремонтированный ледорез, второе — корейцы, третье — обитатели высших классов. Офицер пограничной полиции, коротконогий, заплывший жиром, безбровый японец, в крылатке, скрывшей погоны, заложив руки в белых нитяных перчатках за спину, с достоинством прошелся вдоль строя. Пересчитав корейцев, он циркнул сквозь зубы и, раскуривая сигарету, остановился у наших шеренг, изучающе вглядываясь в кочегарские и матросские физиономии. Мы стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. На палубе дул сильный ветер, внизу шумно плескались о корпус волны, моросил дождь. Переваливаясь, как старая крячка, полицейский вторично повел за собой выводок услужливо-подобострастных стюардов в накрахмаленных кителях. Чуть погнутая сабля волочилась за японцем по палубе, подпрыгивая на пазах и жалобно дзинькая.

Строй терпеливо ждал.

Докурив сигарету, офицер важно махнул рукой и сказал, что осмотр окончен.

…Юкки остался давно за кормой: покрытые хвоей сопки, отары овец на склонах, несколько десятков стандартных, казарменного типа зданий в глубине полукружья бухты, квадратные коробки складов с опознавательными знаками для самолетов, железнодорожная колея, ползущая над морем в сторону советской границы.

Путешествие началось. Мы едем пассажирами на японском экспрессном пароходе «Амакуса-Мару». Путь наш долог: вдоль Корейского полуострова, через южную часть Хонсю — центрального острова Японского архипелага, к Касадошимо — провинциальному местечку, на рейде которого стоит, ожидая команду, отремонтированный японцами краснознаменный ледорез «Федор Литке».

Два репортера — две радушных улыбки под шляпами. Один — помоложе — в европейском костюме и клеенчатом дождевике, мешковато сидящем на узких плечах, рябой, с едва приметными усиками; второй — очкастый, в национальном платье вроде ночного халата, с траурным зонтиком и «лейкой», в стучащих гетта[4] на волосатых ногах. Оба рысью взбегают по скользкому трапу, замирают в низком поклоне перед вахтенным штурманом и направляются к нам.

— Ду ю спик инглиш? [5] — спрашивает молодой, натянув маску приветливости на рябое лицо.

Мы отрицательно мотаем головой.

Японцы переглядываются.

— Нисего, — утешающе сюсюкает очкастый, — мозна по роскэ разговаривать. Сказите, подзалуйста, — обращается он к группе кочегаров, — как нравится вам Сейсин? Посмотрите, как много мы, японска люди, сделали в Корее. Взгляните на порт и город — хоросий, культурний город. Десять лет обратно Сейсин был, как у вас говорят, медвезатний угол…

С юга идет накат. Огибая узкий мол, волны вкатываются в миниатюрную гавань Сейшина, с силой бьют в заросшие водорослями малахитовые стенки набережной. Приседают, раскланиваясь с берегами, пароходы, ошвартованные у раскрытых складов. Склады выставили напоказ аккуратно сложенное добро: круги жмыхов, мешки риса, бобов, тюки хлопка — все то, что производит и экспортирует Корея. Скрипят канаты, готовые лопнуть от непосильного напряжения. Моряк никогда не будет искать защиты от шторма в этом опрятном порту, сияющем чистотой: зыбь разобьет судно о малахит набережной или о выступы плешивых обрывистых берегов. Капитаны предпочитают дрейфовать в открытом море.

По замыслу акционеров Южноманчжурской дороги. Сейшину предстоит великолепное будущее. Рейдовая стоянка должна, в помощь Дайрену, быть соперницей одного из лучших естественных портов мира — Владивостока. Пока же средства, вложенные японцами в Сейшин, лежат грудой камней волнореза, не защищающего порт от зыби.

ЛЮДИ «ЛИТКЕ». Автор книги — Е. Юнга на рулевой вахте.

Репортеры ждут, не сгоняя улыбок с лиц.

Слово берет седоусый кочегарский старшина Маслыко, «папаша», как почтительно зовет его машинная команда.

Он — первый ударник Владивостокского порта, восемнадцать лет подряд шуровавший в топках ледокольного буксира «Казак Поярков».

— Та чего мы говорить будем? — недоумевающе басит Маслыко и странно слышать его мягкий украинский говор на японском пароходе в корейском порту. — Та ваши ж фараоны нас на берег не спускают.

Японец ни секунды не задумывается.

— Гаспадин моряк, — вежливо отвечает он, — идет доздь, вы промокнете, на улицах грязно.

— Та я ж не сахарный, — шутит старшина. — Вот дипломаты собрались, — удивленно разводит он руками, — не могут по совести сознаться, што заслабило. Все с тонкостями: промокнете, грязно… тю на вас! — возмущается Маслыко и показывает репортерам широкую, слегка сутулую от долголетней работы кочегарскую спину.

…Корейцы приплыли к тихой пристани. Возбужденно галдя, они сходят на берег. Родина встречает их тремя чиновниками портовой полиции, черными, как могильные жуки, жандармами. Здесь же, у склада, начинается проверка. Полицейские роются в узлах, свертках, бесцеремонно отбрасывая просмотренное, покрикивая на женщин, торопливо собирающих вещи. На безопасном расстоянии, чтобы не достал сапог жандарма, скучились портовые рабочие, успевшие забросать жмыхами первый трюм «Амакуса-Мару». На широкоскулых, отливающих янтарной желтизной лицах застыло напряженное любопытство: как никак люди жили в стране большевиков, где работают только восемь часов и которую так ругает Накура-сан[6] — синдо[7] пассажирского причала, высланный из Владивостока. Острополые широкие шляпы из рисовой соломы и цветные блузы с белым круглым клеймом на спине делают грузчиков не отличимыми один от другого. В круг вкраплены иероглифы — название фирмы, у которой они работают. На левой руке закреплена шпагатом дощечка с номером. Фамилию грузчика заменяет номер, паспортом является круг с иероглифами.