Николай Рыжих - Бурное море

— Глупости, — спокойно сказал Маркович. — Разлука для любви, что ветер для огня; сильную любовь она раздувает, а слабую гасит совсем. — Маркович любил книжные слова. — У моряков только сильная любовь и прочная семейная жизнь, а слабые — отпадают... не выдерживают. Вот возьми Витьку, нашего деда, его Валентина Сергеевна ведь приехала на Камчатку. И всегда за ним ездила, где бы он ни работал. У них тоже двое детей. А у Джеламана? Светка им только и живет. И все хорошо у них. И Лариса у Кази Бази...

— Не у всех, конечно, одинаково.

— И мне жаловаться нечего, — задумчиво сказал Маркович. — И меня любили, и я любил... все было, все было...

А дед собрал возле себя команду и продолжал травлю:

— И ведь что получается, ведь идешь по Дерибасовской с корешом или даже с невестой, на тебе легкие туфли, шелковое белье, парадная форма. Перед этим посидел в «Золотом Якоре», цветут каштаны, слышен смех женщин, музыка и... и тебе вдруг ни с того ни с сего становится скучно. Хоть до петли. И ты, придя домой, надеваешь сапоги, свитер и идешь на судно, где кучи запутанных сетей и веревок, где все пропитано рыбой... и уходишь в море — месяцами не видишь берега, обрастаешь бородой и мозолями... Ну какие к черту здесь прелести? Что хорошего? Рыба и море. Усталость, и пот, и мозоли. Сапоги, ватник, штаны и свитер... тебя полощет морем. Ну почему тебя сюда тянет? Почему ты не можешь жить на Дерибасовской и каждый вечер...

— Все так, — соглашается Джеламан, — все так. Больше двух месяцев в отпуске не выдерживаю. А когда наступает февраль, вот когда воздух становится тяжелым и в полдень понемногу начинают слезиться сосульки, море вижу во сне почти каждую ночь...

— Маленький экскурс в мою биографию, — вмешался Бес. — Когда я защитил диссертацию и мне предложили заведовать кафедрой...

— Так ты говорил, что директором академии ставили? — на полном серьезе заметил Казя Базя.

— Полегче, полегче... Так вот, когда меня назначали заведующим...

А Женя потихоньку нащупывал струны гитары:

В море чужом,Где сияют далекие звезды...

Море было тихое и хорошее, по небу луна бежала, шелестела пена у борта, мерцали звезды...

ТРИ КАПИТАНА

I

В начале второго квартала на сейнере «Два раза пятнадцать» восседали три рыбацких бога: Сигай, Серега Николаев и наш Джеламан. Знаменитое общество было занято серьезным делом. Все три бога молчали.

Почему же они молчали? Уж не по извечному ли закону, рожденному царской и божеской ролью капитанской обособленности на судне, не терпящей и даже презирающей лишнюю болтовню? Об этом капитанском презрении к ненужным разговорам на флоте прижился даже анекдот. Дружили два кепа, они понимали друг друга так, что обходились без слов. Стоит одному глянуть на другого, как тому уже ясно все. И вот с ними захотел подружиться третий капитан. Однажды они переглянулись и пошли в ресторан. И третий за ними. Пришли они, уютно уселись, закурили, молчат. Молчит и третий,. Наполнили бокалы, подняли. «Да», — сказал один. «Да», — сказал другой. «Да, да», — сказал третий, что навязался в их компанию. Первые двое переглянулись, и один говорит другому: «Не возьмем больше... болтает много».

Но почему же наши кепы, наши знаменитости молчали? И что за причина заставила их собраться? Ведь рыбачили они в разных районах и ни с того ни с сего оказались в бухте Караге? И ни с того ни с сего собрались у Сигая на «Два раза пятнадцать».

— Н-да, — сказал Джеламан.

— Н-да, — сказал Сигай.

— Н-да, — сказал Серега.

И их взгляды встретились. Если бы в точке перекрещения этих взглядов в этот момент оказалось что-нибудь, ну хоть бы кусок или камня, или железа, зашипело бы железо. О чем они думали?

Самая значительная личность из присутствующих — это, конечно, Володя Сигай. Герой во всех смыслах: и формально — по документам, и фактически — на языке и в душе каждого рыбака. На флоте сложилась поговорка: «Сигая не пересигаешь». Лет семь-восемь уже он занимает первое место среди однотипных судов по всей Северной Камчатке, меньше чем по два годовых плана не берет. А Камчатка по добыче не последняя «фирма» из всех фирм-страны. Естественно, о Сигае ходят легенды.

Внешностью очень симпатичный: среднего роста, седоголовый — говорят, ранняя седина признак доброго и мудрого сердца, — физически очень крепкий. Впрочем, как и всякий рыбак. Глаза у него светлые, улыбчивые, добрые и все понимающие; смотрит он на тебя и будто собирается тебе сделать что-то приятное. Что же касается его душевных качеств, то там нет ни страха, ни сомнения, а есть что-то буйное, щедрое и бескорыстное и без конца широкое, как само море.

Володя Сигай снискал себе уважение на флоте открытием новых мест промысла, новых «огородов». Как только найдет рыбу, сразу в эфир: «Внимание, внимание, я «Два раза пятнадцать»... широта... долгота...» Весь флот кидается на это место, берут рыбу, а он уже еще где-нибудь в поиске. И опять: «Внимание, внимание, я «Два раза...» Больше чем один-два груза не берет с найденного им «месторождения», это он называет «пенку сорвать». Бескорыстен он не только в работе, но и во всем — хоть в деньгах, хоть в дружеской помощи.

И чем он щедрее — истинно не считает, сколько рука вытащит из кармана, — тем удачливее на промысле. Рыба прямо, если посмотреть со стороны, так и валит в его невод. Фантазия, всякие выдумки, умение найти выход в безвыходном положении у него тоже прямо-таки удивительные. Например, подходит он к плавбазе на сдачу, там очередь, база принимает только с одного борта — нет мерных емкостей. Он поднимается к капитану плавбазы:

— На глазок... по выходу возьмете?

— Да, но как ты перегрузишь, у нас нет мерных...

— Пусть ваш боцман приготовит стрелу с нерабочего борта.

Спускается к себе на сейнер.

— Парни, быстро дель, иглички, нитки! Дель тащите кутцовую, будем шить мешок подо всю рыбу.

Парни у него в рыбацком деле сущие дьяволы, через какие-то четверть часа была готова исполинская авоська из прочной кутцовой дели. Они повесили ее рядом с бортом и перелили в нее всю рыбу, плавбаза и забрала этот мешок рыбы... Все стоят ждут очереди, чтобы сдать — перемерить, посчитать, получить квитанцию, — а Володя уже ловит... уже опять везет.

Если зайти на борт его «Два раза пятнадцать» и посмотреть на сам сейнер, промысловое оборудование, невода — придешь в восхищение. За что ни возьмись, к чему ни присмотрись — везде увидишь умелые руки, любящие сердца и теплую душу тех, кто работает на этом судне. Стрела облегченная, диски на лебедке больше стандартных — Леха Полазенко придумал и изготовил, — и ваера брать такими дисками быстрее, для подъема якоря специальное приспособление, сепарации на палубе чуть выше стандартных — выдумка и руки Сережи Смольникова, — и рыбы на палубу центнеров на двадцать можно больше взять... Одним, словом, перечислять все усовершенствования слишком долго, и я не буду этого делать, — за что ни возьмись, все сделано мудро, просто и удобно для работы. Сама команда, сами ребята на все руки мастера: они тебе и плотники, и слесари, и токари, и механики, и механизаторы, а уж рыбаки — шить, кроить... с закрытыми глазами могут.