Николай Рыжих - Бурное море

Ладно... рискнули еще раз попробовать — авось удачно все будет, — но и во второй раз ничего не получилось, тоже буй не нашли, теперь опять надо брать за один ваер...

Застопорили машину — спешить теперь некуда, — собрались на баке, окружили Джеламана. Он сидел на кнехте, смотрел перед собой и будто ничего не видел. Вся поза капитана — и опущенные плечи, и поникшая голова, и устало переломленный позвоночник говорили о страшном переутомлении, только взгляд, устремленный в одну точку, да желваки под тонкой кожей скул говорили о том, что сдаваться или отступать он не собирается, а только... обдумывает, что же делать дальше.

— Командир, ты как-то говорил, что безвыходных положений у рыбака не бывает, — сказал Бес, протягивая ему папиросы.

— А что придумаешь? — прохрипел Казя Базя и потянулся к папиросам. — Вставать на якорь и ждать. Как все. Все же ждут.

— Это не эталон. — Бес повернулся к деду: — Виктор Александрович, ты сказал, что туман только у воды?

— Разве не видишь, какая духотища? И туман ведь горячий.

— Странно. — И Бес исчез.

Туман действительно был «горячий», прямо как в предбаннике, только чистый и душистый, морем пах. Сквозь него еле заметными столбами пробивались лучи солнца.

— Не расстраивайся, командир, наша рыба от нас не уйдет, — сказал дед и тоже присел рядом с Джеламаном.

— А у меня здесь рай, — донесся голос Беса сверху, из тумана. — Как в Сахаре.

— Уже на мачте... Вот Бесяра!

Бес наш, новый кок Толик Салымов, — Полковник осенью ушел в армию — личность оригинальная во всех смыслах; закончил университет, кандидат наук — защитил диссертацию по промышленным шумам; потом, как он сам говорит, произошла «переоценка ценностей», бросил все и ушел работать на море. Тут еще большее, а может, и главное значение имела смерть трехлетнего ребенка и полный разлад семейной жизни, развод с женой. К нам он пришел с плотницкой разноской, а из большущего геологического рюкзака, набитого книгами, торчала рукоятка топора. Через некоторое время выяснилось, что он не может отесать простую доску, даже топор держит как-то не по-плотницки. В матросском деле он оказался совершенно беспомощным. Поставили его на камбуз, хозяйство Полковника доверили. Память же у Толика, знания, осведомленность во всем оказались чудовищные — ну решительно все знает. Роста он высокого, физически очень сильный, но неловкий и неуклюжий до комизма. По палубе прохаживается, как манекенша перед публикой.

Кличка «Бес» прилипла к нему этой весной. Шли мы как-то на сдачу после богатого улова трески, рыбой было залито все, даже «карман» — узкое пространство палубы перед камбузом. Вдруг на камбузе раздался взрыв, оттуда вылетает клуб черного дыма с кусками сажи, пламенем, сковородами и кастрюлями и, конечно, Толик. Он летел спиной, широко раскинув руки и ноги; шлепнулся в рыбу и стал в ней тонуть. Выхватили его из рыбы... Он стоял весь в саже, облепленный макаронами и борщом, борода и волосы на нем с треском горели, с него тонкими нитями стекала слизь. Он стоял и громоподобно и раскатисто смеялся. Признаться, такой смех я услышал впервые.

— Бес... — прошептал дед.

А на камбузе все горело, занялись уже деревянные полки, шкафы и стол, на потолке и переборках, сворачиваясь, шипела краска. Это, оказывается, взорвалась «баба-яга», там, видимо, скопились пары от солярки, которая капала из неплотно закрытого краника — по причине рассеянности, конечно, Толик не закрыл краник — на горячие кирпичи, а он, затапливая, поднес спичку...

Пожар, конечно, быстро затушили; сам Бес — это прозвище закрепилось за ним прочно — отделался половиной бороды и незначительным ожогом руки и лица.

II

— Туман всего лишь несколько метров над водой, говорил Бес, подходя к нам. — И как вата. А над туманом — Сахара. Солнышко так жарит, что смотреть нельзя.

— Это я и без тебя знаю, — вздохнул Джеламан. — Мог и не лазить на мачту.

— К обеду солнышко съест туман, — сказал дед.

— Придется ждать.

Мы все поудобнее расселись вокруг Джеламана, постаскивали резиновые перчатки и нарукавники, кое-кто снял прорезиненную робу. Бес быстро вскипятил чайник, принес кофе, сахар и немного холодной водички, кружки, стал сбивать «фирменное» — в этом деле, надо сказать, оказался настоящий специалист — кофе. Если бы не закрученный и перекрученный невод где-то на морском дне и две тысячи метров ваеров, обстановочка — лучшей и желать не надо.

— И вот идешь по Дерибасовской, — начал дед. — С корешом. Перед этим заходили в «Золотой якорь» или «Грезы моряка». На тебе лакированные туфли, парадная форма, сшитая в ателье-люкс. Дело к вечеру, воскресенье. Цветут каштаны, пахнет белая акация. Со стороны порта, где стоят пароходы, доносится ласковая мелодия — например, душевный женский голосок выводит что-нибудь такое...

— Ну и дед...

— Ну, вот. — Дед поудобнее устроился возле брашпиля и продолжал: — А навстречу две красивейшие дамы. Идут не спеша, любуются собой в каждой витрине. Чувствуешь, что они тоже вышли на траление. Кореш тихо толкает тебя и говорит: «К замету!»

— А как ты можешь почувствовать, что они вышли на траление? — прервал деда Женя.

— Женечка, я всегда утверждал, — начал Бес, протягивая Жене кружку ароматного кофе, — что занятия тяжелой атлетикой, кроме как к деградации фантазии и сообразительности, ни к чему не приводят. Держи. При всем при том...

— Да погоди, Бесяра. Спасибо.

— Женечка, походка праздного человека, — продолжал Бес, — всегда отличается от походки делового человека. Если женщина спешит по делу, она никогда не будет смотреться в витринах.

— Женщина-то! Да она и... спать ложится, и то в зеркало на себя посмотрит.

— Женя, я удивляюсь...

— Погоди, Бес, — вмешался Есенин. — Женя прав. Прогулка есть лучший отдых. А может, эти две красивые дамы вышли отдохнуть после дневных трудов!

— Сергей Александрович, — повернулся Бес к Есенину, — от дневных трудов отдыхают в безлюдных скверах, на пустынных улицах. Дед же ясно сказал: «Идешь по Дерибасовской... воскресенье... неподалеку от «Грез моряка»...

— А если туман? — ни с того ни с сего брякнул Казя Базя.

— Командир, кого ты набрал к себе на пароход?

Выбрался Маркович из машинного отделения: он был без робы, рукава свитера были засучены. Подошел к деду, потихоньку что-то сказал ему, дед кивнул и сказал «добро». Маркович принял от Беса кружку кофе, отошел в сторонку.

Маркович никогда не участвует ни в спорах, ни в такой вот, как сейчас, «морской травле». Если выдается свободная минута, лезет в машину, там что-то подкручивает, протирает, подкрашивает... Надо сказать, что та идеальная чистота в машинном отделении, которую почти невозможно создать, дело рук Марковича. Мне иногда думается, что, кроме машины, кроме ухода за машиной, у него ничего в жизни не осталось.