Вячеслав Веселов - Футбол на снегу

— Матушка! — кричит Вика из прихожей. — Где мои шлепанцы? Ага, здесь… нашла.

Матушка. Я не заметил, когда она начала так называть мать. Или это у них новая мода?

Вика появляется в комнате с букетом цветов.

— В гости собрались? — спрашивает. — Хорошо. Сейчас мы тебя обрадуем. — Увидела на столе коробку с запонками. — Ах, мать! Не удержалась-таки. Это наш общий подарок. Мы вчера с ней полдня шатались по городским магазинам.

Она приносит вазу, наливает в нее воды и ставит цветы. Я молча наблюдаю за ней. Меня она будто не замечает. Вышла из кухни с печеньем в зубах, направляется в свою комнату.

— Какие новости? — спрашиваю.

— Да, так, — отвечает, — без новостей.

— Что рассказывает Смоленцев?

— Разное.

— А все-таки.

Она холодно смотрит на меня:

— Я не понимаю. Это что — допрос?

— Он, кажется, имеет успех?

— В чем дело, отец? Если ты будешь разговаривать со мной таким тоном, я не стану отвечать.

— Ты ведь знаешь его с того дня, когда он помог мне перевезти мебель?

— Да.

— То есть чуть больше двух месяцев.

— Да.

— Немного же вашей сестре надо.

— Алексей! — Это жена. Сейчас возьмутся за меня вдвоем.

— Ну а что, в самом деле! — кричу. — Увидала смазливую рожу и…

— Ладно, — Вика присаживается к столу. — Что тебя интересует?

— Все интересует. Ты же мне ничего не рассказываешь о себе, о вас… Его выгнали из строительного института?

— Нет, он сам ушел.

— А может, все-таки его ушли?

— Да нет же! Он решил стать актером.

— Разве так становятся актерами?

— А ты знаешь, как ими становятся?

— Учился бы, занимался делом. Была ведь у них там самодеятельность. Вот на досуге…

— У него призвание.

— Это он так решил?

— Конечно. Кто же за него решать будет.

Я начинаю нервничать и говорю уже черт знает что: мол, и я, скажем, хотел бы играть на скрипке, да… Она меня перебивает:

— Отец! Я снова ничего не понимаю. Что, собственно, раздражает тебя в Смоленцеве?

— Легкость его меня раздражает. Этакая столичная штучка: все видел, все знаю, все умею. Подходит на днях к начальнику связи. Хочу, говорит, сдать на первый класс. Тот ему: потерпи малость. А чего терпеть, говорит. Устройте экзамен — и весь сказ.

— Он, что, плохой радист?

— Не в этом дело. Как-то уж очень легко и весело все у него получается. Учился, бросил, снова поступил. Пришел в армию, подружку завел. Служи — не хочу. Вернется, героев будет играть, первых любовников.

Вика медленными движениями разглаживает перед собой скатерть.

— Не так все просто, отец, — тихо произносит она, — не так просто… Играть любовников! Что ты об этом знаешь? Театр — это мир особый, другой мир, там свои трудности, свои радости. Олег любит сцену, верит в свое призвание… Хочет верить. Но как можно быть уверенным вполне? Да и судьба его складывалась нелегко. Только прикоснулся к сцене — и в армию. А время и без того упущено. Будь у тебя сын, пожелал бы ты ему такой судьбы? — Она пристально смотрит на меня. — Молчишь? Вот видишь.

Я снова поговорил с дочерью не так, как хотел, и, наверное, расстроил ее. Но, кажется, у Виктории есть характер. Или ощущение правоты делает ее такой невозмутимой. Поднялась из-за стола и ровным, спокойным голосом говорит:

— Приятного вам вечера. Я немного отдохну, а после позанимаюсь. Через неделю сессия.

Из темноты налетает ветер и бьет по лицу теплом прогретых за день ковыльных степей. Зашумели в городке деревья, замигали в листве фонари…

Сирена!

Еще одна.

Тревога!

Над гарнизоном повисает стонущий вой сирен.

Тревога мгновенно отбрасывает будничную жизнь в прошлое, делает ее невообразимо далекой. Я замечал за собой, что после сирены, ракеты или неожиданной команды: «На вылет!» — начинаю думать об этой вдруг исчезнувшей жизни, а не о том, что мне предстоит делать через несколько минут.

Пару часов назад я слышал, как наш штурман разговаривал у подъезда с соседкой.

— Что, Иван Платонович, отвезли жену в роддом?

— Отвез.

— Скоро уже?

— Скоро… — Плотников поднял авоську. В ней лежали баночки с соками. — Вот приготовил…

В доме напротив Левчук сбивал на балконе ящики для цветов. Рядом стояла жена, полная хохлушка в цветастом халате.

Я заглянул в бильярдную. Там улыбающийся Зарецкий натирал мелом кий.

А командир? А второй пилот? Где они сейчас? Что они?

Аэродром ворочается в темноте, словно просыпающийся зверь: утробное урчание автомашин, говор людей на стоянках. Зажглись огни ночного старта. Дымно-голубая полоса прожектора прорезала темноту, попрыгала на бетонке и принялась шарить в ночном небе.

Весь экипаж в сборе.

Оружейники при свете переносной лампы осматривают тележку с ракетами.

Я помогаю механикам подвешивать бомбы. Молчаливая, без суеты и спешки работа. Зарецкий проверяет подвеску, осматривает контровку взрывателей. Остановился, забормотал, заголосил, тычет в кого-то переноской.

— Защелки кассет, — кричит, — закрывать надо, полоротые!

Над летным полем проносится грохот. Скоро он переходит в шелест и замирает. Короткий миг тишины. В разных концах аэродрома запускают двигатели. В темноте над землей плывет густой металлический звон турбин. Они ревут все истошней — огромный хор обезумевших от боли ископаемых гигантов.

Мы занимаем места в кабинах.

— Эй! — кричит мне механик. — Берегись!

Он хлопает люком. Голоса и шум турбин пропадают.

Я усаживаюсь, расправляю ремни, пристегиваюсь к креслу. Так, хорошо. Натягиваю шлемофон и прилаживаю кислородную маску. Кран подачи кислорода открыт. Холодный, чуть пахнущий резиной воздух бежит по лицу.

Стоянка опустела. Бомбардировщик на земле один, и в этой его одинокости есть какая-то почти человеческая отрешенность от земных дел.

Щелчок в телефонах и командирский голос:

— Доложить!

Начинается обязательный ритуал докладов:

— Штурман готов.

— Оператор готов.

— Радист готов.

— Стрелок готов.

Привычная наша молитва: люк закрыт, чека катапульты вывернута, кислород открыт. Это похоже на те минуты, когда музыканты рассаживаются в оркестровой яме и начинают настраивать свои инструменты.

— Запускаю.

Пригибая траву, по земле проносится мощный вздох, летит пыль, машина приседает.

Выруливаем. Аэродром остается за нами, на другом конце летного поля. В кромешной тьме можно различить только мигание огней да хвосты пламени из турбин. Теперь они кажутся голубыми.