Тахир Шах - Год в Касабланке

— В смысле?

— О, она была не простой женщиной, а джинном, и ее звали Квандиша.

— Значит, Квандиша — это женщина-джинн?

— Да.

Я спросил, при чем здесь ежик.

— Это знак, — ответил сторож. — Знак того, что Квандише не нравятся те, кто живет в ее доме.

— Ну и что мне теперь делать?

Хамза пристально вглядывался в воду. Рот его был открыт, однако слов оттуда не появлялось.

Я повторил свой вопрос:

— Скажи мне, что делать?

— Забирайте жену и детей, уезжайте из Дар Калифа и никогда не возвращайтесь.

Я оказался в затруднительном положении. Уволив по совету Камаля рабочих, я потерял в результате целое состояние. Надежда вернуть хоть часть денег была слабой. Какой-то местный гангстер пытался угрожать мне; таинственным образом исчезли документы на принадлежавший мне дом в центре городских трущоб, да и погода с каждым днем становилась все хуже. А теперь мне еще вдобавок говорят, что я должен покинуть этот дом, поскольку невидимый дух недоволен тем, что мы живем в нем.

На следующий день я спросил у Камаля, что он думает по этому поводу. Мой помощник не сомневался, что дохлый ежик и история о Квандише были частью хитроумного плана, имевшего целью напугать нас и выжить из дома.

— А вам не кажется, что это сторожа пытаются захватить дом? — спросил я.

Камаль какое-то время размышлял над моим вопросом.

— Нет, — заявил он наконец. — Сторожа тут ни при чем. Кто-то другой положил глаз на этот дом.

— Откуда такая уверенность?

Камаль снова замолчал.

— Потому, — сказал он задумчиво, — что Дар Калифа очень много для них значит.

Имам наших трущоб выглядел озабоченно. Когда я проходил мимо мечети, он криво улыбнулся, но не попросил денег. Именно поэтому я и понял: что-то было не так. Повсюду в переулках и лавочках вдоль главной дороги чувствовалось напряжение. Оно передалось мне, как и всем остальным.

Окна в палатке закрывались только в сумерки. До этого два бородача сидели у окна на табуретах: на головах белые вязаные шапочки, а поверх рубах на них были надеты синие свитера в тон. Каждый, кто проходил мимо палатки, ускорял шаг, словно бы бородачи только и поджидали удобного момента, чтобы схватить зазевавшихся прохожих и перерезать им глотки.

— Они похожи на террористов, — прошептал мне тем же вечером Осман. — Ой, боюсь, добром все это для нас не закончится. Если власти заметят анархистов, то они снесут наши дома. Они решат, что мы поддерживаем радикалов.

— Так почему вы их не прогоните? Это ваш бидонвиль, а не их.

Улыбка на лице Османа превратилась в гримасу.

— Если мы прогоним их, — сказал он, — они сожгут наши дома.

Рамадан продолжался. По мере этого его крепкий фасад — строгий пост, который всем так нравится, — становился все тоньше и тоньше. Каждый последующий день Камаль встречался со мной позже, чем в предыдущий, а однажды не пришел совсем. Мне стало не по себе. Я подумал, что, возможно, мой помощник убился во время своей утренней погони за адреналином или его сбил окончательно ошалевший от отсутствия никотина водитель.

После полудня улицы Касабланки превращались в ужасное место. Машины вихляли по улицам еще хуже обычного, произвольно переезжая с одной полосы на другую так, будто их водителей не беспокоила возможность столкновения. Абсолютно во всех автомобилях были открыты окна, но не с целью проветривания, а для того, чтобы водители могли выкрикивать оскорбления в адрес окружающих. К пяти вечера бульвар д'Анфа, основная городская магистраль, превращался в настоящее поле сражения, полное разбитых автомобилей и враждующих водителей.

Минул еще один день, а Камаль не подавал никаких признаков жизни. Я звонил ему на мобильный, но телефон был выключен. Я жаловался Рашане и очень злился, не понимая, как люди могут быть такими безответственными. Прошло еще два дня, мое раздражение становилось все сильнее.

На четвертый день я решил, что уволю Камаля, если тот вдруг объявится. Это было окончательное решение. Я построил сторожей и объявил им его. Они обрадовались. Хамза сказал, что от Камаля ничего, кроме неприятностей, и нельзя было ожидать, что тот пытался поживиться моими деньгами. Медведь нарушил формальности и похлопал меня по спине. Посмеиваясь про себя, он пошел к конюшне — праздновать вместе с остальными.

В семь часов вечера я получил от Камаля эсэмэску. Там говорилось: «Пожалуйста, срочно приезжайте в центральный полицейский участок на бульваре Зерктуни». У меня бешено заколотилось сердце. Я помчался на улицу и взял такси до центра города. Но полицейский не пустил меня в участок и приказал ждать на углу.

Ждать пришлось долго. Наконец в четверть десятого появился Камаль. Он был одет в ту же одежду, в которой был пять дней назад. Бедняга выглядел понурым, от его прежней уверенности в себе не осталось и следа.

— Где ты был? — спросил я.

— В тюрьме, — ответил он.

Глава 9

В стране слепых одноглазый — король.

Самое плохое во время Рамадана — это воры. Они повсюду. Ни на минуту ничего нельзя оставить без присмотра. Воры всегда готовы поживиться за счет честного люда, который, оголодав, становится для них легкой добычей. В обычное время Марокко — это спокойная страна с очень низким уровнем преступности. Но с наступлением священного месяца каждый, с кем мы встречались, советовал нам хорошенько запирать дом и прятать любое имущество. Мы сперва лишь посмеивались над этими предостережениями. Однако в начале второй недели Рамадана у меня исчез бумажник, затем украли кошелек у Рашаны, а у Арианы пропал школьный портфель. Воры позаимствовали также мой новый фотоаппарат, у нас стащили даже продукты. Местные газеты каждый день писали о случаях дерзкого воровства. Воровали машин и ослов, портфели, набитые деньгами, драгоценности, мебель и даже домашних питомцев.

Вообще-то священному месяцу полагается быть временем благочестивых раздумий. Но, как и Рождество на Западе, Рамадан подвергся коммерциализации. Каждый вечер все местные жители тратят огромные средства на ифтар, ночное разговение. Макароны и сотни видов пресных лепешек, горы выпечки и сластей, сочный инжир с гор, медовые дыни, свежий йогурт и сливы.

Каждый вечер, после того как дневной пост прерывался муэдзином, сторожа съедали по пригоршне фиников, запивали их небольшим количеством молока и приступали к охране территории. Для них не наступало время обжорства, им было пора выходить на охоту — выслеживать воров.

— Воры появляются, когда люди едят ифтар, — пояснил Медведь.