Джули Пауэлл - Путешествие мясника

Но вместо этого мы с Эриком проводим праздник во Франции, в Дижоне, в компании его отца и мачехи. Эрик принимает участие в ежегодном марафоне «Божоле». Раньше он никогда особенно не увлекался бегом, но, когда наш брак начал прямо у нас на глазах разваливаться, пристрастился к спорту. Он уже участвовал в нью-йоркском марафоне и не намерен на этом останавливаться. В день забега мы встречаемся на финише, в конце довольно крутого подъема в центре одного из городков провинции Божоле, на средневековой, вымощенной булыжником улице.

— Ну, как все прошло? — спрашиваю я, целуя его в потную щеку.

— Отлично! Немного смешно. — Он плюхается на стул уличного кафе рядом со мной и своей мачехой. — В этом марафоне рекордов не побьешь. В основном мы бегали по винным погребам.

— Ты шутишь! — восторженно восклицает Джо Энн. Из всех эмоций она предпочитает радостное изумление перед чудесами этого мира.

— Я, правда, вина не пил, о чем сейчас жалею.

— Неужели они действительно предлагают вино во время марафона?

— Представь себе.

Эрик всегда выглядит удивительно бодро после таких забегов, хотя весь остаток дня соображает немного хуже обычного. Он словно создан для преодоления трудностей. Честно говоря, я думаю, что бег помогает ему сохранить остатки здравомыслия.

— Зато я получил вот это. — Эрик показывает на блестящую серебристую чашу, висящую на широкой ленте у него на шее. — Кто-нибудь знает, что это такое?

— Думаю, это tastevin — такой бокал с претензиями для сомелье.

— А у сомелье бывают бокалы без претензий?

— Верно замечено.

Мы живем в очаровательной деревенской гостинице, очень старом каменном доме со светлыми комнатами и высокомерной хозяйкой-француженкой. Нам с Эриком тут нравится. Но, хотя мы с ним и его родителями постоянно находимся вместе, большую часть времени я чувствую себя одинокой. Мне кажется, Эрик испытывает то же самое чувство. Иногда я незаметно слежу за ним и вижу, какие тоскливые у него глаза. Мы больше не сердимся друг на друга: у нас нет для этого причин, поскольку и его, и моя измены остались в прошлом. Но я часто спрашиваю себя, скучает ли он еще по той женщине, с которой порвал. Я не знаю ее, зато знаю, сколько радости приносит простой роман без заморочек и драм.

Когда в городе мне попадается кафе с выходом в Интернет, я тут же отправляю очередное электронное письмо. Это происходит независимо от моей воли, так же как, например, чихание.

«Я все время думаю о том, как хорошо нам было бы тут вдвоем, как мы бродили бы по улицам, просто так, без всякой цели… Я представляю себе, как совсем скоро ты опять начнешь разговаривать со мной, и мы будем вместе, и станем вспоминать обо всем этом, как о смешном эпизоде… хо-рр-хо-рр-хо-рр-хоррр».

Я очень стараюсь не ждать ответов на эти письма и в самом деле никогда их не получаю.

День благодарения мы отмечаем очень долгим ланчем в мишленовском ресторане. Мне никак не удается сосредоточиться на еде, и потом я не могу вспомнить ни одного из множества съеденных блюд. Слава богу, что на этот раз я избавлена хотя бы от футбола — самой ненавистной мне составляющей этого праздника. Не знаю, откуда взялась во мне эта глубокая антипатия ко всем зрелищным видам спорта, но мне неприятно даже находиться в одной комнате с телевизором, транслирующим матч. Это один из немногих вопросов, по которым мы с Эриком резко расходимся во мнениях. В этом году ему приходится то и дело выходить в Интернет, чтобы узнать счет. В таком виде футбол меня вполне устраивает.

По вечерам мы с ним гуляем по сырым улочкам Дижона, спокойного и какого-то меланхоличного города, что вполне соответствует нашему настроению. Я после долгого перерыва опять начинаю курить. Франция кажется мне подходящим для этого местом.

— Знаешь, тебе это идет. Очень сексуально.

С одной стороны, Эрик активно не одобряет моего курения, с другой — как будто вдохновляет меня на него. Я знаю, что ему кажется эротически привлекательной женщина с сигаретой в одной руке и бокалом мартини в другой. На его замечание о моей сексуальности я только скептически хмыкаю, а он немного виновато и нежно улыбается. Мы оба хорошо выучили свои роли.

— Ух ты! Посмотри-ка на них.

В витрине магазина два манекена задрапированы в мужские шарфы: напряженный цветочный орнамент, один шарф красно-оранжево-серый, другой — бирюзово-сине-серый.

— Синий тебе очень пойдет. — А красный пойдет Д. — Станешь такой носить?

— Выглядит довольно странно, но мне, пожалуй, нравится. Нет уж, дудки, я не собираюсь покупать шарф за триста долларов.

— Да, цена сумасшедшая.

Позже я возвращаюсь в магазин одна, с нежностью глажу мягчайшую ткань. Могу я себе позволить два шарфа по триста долларов? Что это, если не безумие? Наконец, прошептав про себя «Да пошло оно все!», я несу один к кассе.

— Красный — это отличный выбор, — по-английски хвалит меня красавец-продавец и заворачивает шарф в оберточную бумагу.

— Спасибо, — киваю я и думаю про себя, что это худший выбор из всех, какие я только могла сделать.

В понедельник после возвращения из Франции я решаю начать настоящее, физическое преследование Д. Мне нетрудно убедить себя, что я имею на это право, раз после стольких попыток мне так и не удалось связаться с ним традиционным, менее агрессивным способом. Я посылаю эсэмэску, заранее предупреждая его, что буду ждать и принесу подарок. Полтора часа я дежурю у дверей здания, в котором он работает. При виде его мои губы сами расползаются в умильную улыбку, и я никак не могу ее прогнать. Лицо Д. на секунду искажается, как от боли, и он быстро идет по улице, кивком головы предложив мне сопровождать его. Несколько минут мы идем в сторону центра молча. На Д. кожаная куртка, которую я никогда не видела, и знакомая мне алая вязаная шапочка; как раз в тон к ней я и подбирала шарф.

— Что тебе надо?

Он продолжает шагать. Не смотрит на меня. Он весь вибрирует от гнева, и эти вибрации дрожью отдаются у меня в груди. Я еще никогда не видела, чтобы он по-настоящему злился. Мне страшно, я начинаю мямлить, запинаться и краснеть.

— Я просто… сама не знаю. Я просто… ты все время молчишь. Мне кажется, ты меня ненавидишь, и я не понимаю почему. Я просто думала, что если я пойму, что случилось, мне, может, будет легче.

— А как ты сама думаешь, что случилось?

Д. в своем репертуаре. Вытягивает из меня ответы, а сам не дает ни одного. Я называю это сократическим методом. Когда Д. к нему прибегает, я начинаю чувствовать себя школьницей с разбитыми коленками, но, как ни стараюсь, никогда не могу изменить ход разговора.