Юрий Усыченко - Белые паруса. По путям кораблей

— Поживем — увидим, — в тон повторил Шутько. — Много с твоей общественности возьмешь! Каждый деньгу сорвать норовит, на том мир поставлен,

— И мы, по-твоему, ради денег стараемся?! — не выдержал Михаил.

— А мне наплевать, как хотите. Мне ваши дела ни к чему. Пока что моя задача, так сказать, в «звезды» всесоюзного класса выйти.

— Правильно, голуба! — воскликнул Приклонский, боявшийся, что разговор примет слишком острый характер, кончится ссорой, которая расстроит чемпиона перед гонками. — Приветствую такое намерение. Нынче ты должен показать класс.

— А что! И покажу. Это, — сердито глянул на дядю Паву, — не языком болтать.

Считая беседу оконченной, поднялся, пошел к своему шезлонгу. Улегшись в нем, задремал, полностью отдался пищеварению.

Общий разговор оборвался, остальные яхтсмены занялись, кто чем.

Костя так и не просыпался. Нина сидела у борта, поглядывая в морскую даль, следя за чайками, которые не отставали от парохода.

Михаил подошел к девушке, заговорил с ней. Она отвечала неохотно, односложно. Видя, что беседа не налаживается, постоял немного в неловкости и оставил Нину одну.

А «Перекоп» тем временем плыл и плыл — шумел за кормой винт, ухала машина. Из морского залива пароход попал в лиман с низкими болотистыми берегами, мутноватой желтой водой. До Корабельска оставалось совсем недалеко.

Проигранные гонки

Корабельск — город судостроителей, моряков, парусный спорт здесь любят, ценят, каждые соревнования по парусу превращаются в своеобразный городской праздник. Когда наши яхтсмены прибыли в спортивную гавань, она выглядела торжественной и веселой. Десятки спортивных и любительских судов различных форм и размеров сновали по широкому лиману, блестел ослепительно-белыми бортами и кремовой палубой судейский катер, бойко полоскались на ветру флаги расцвечивания, которыми была иллюминована высокая веранда яхт-клуба. С веранды открывался привольный вид на полные зрителей трибуны, на лиман, на дрожавшую в мареве степь. Духовой оркестр играл бодро, сгустки щедрого солнца вспыхивали в изгибах труб, бас-геликон крякал на остальные инструменты, подавляя их творческую индивидуальность. Время от времени спохватывался репродуктор и начинал бормотать что-то такое, чего никто не мог понять.

От трепещущих флагов, солнца, множества людей в легких нарядных костюмах, волнующее чувство подхватило и понесло Михаила. Ожидание необычного, хорошего, затомило сердце.

— Знаешь, — он доверчиво наклонился к стоящей рядом Нине, — мы сегодня первое место займем, вот увидишь, обязательно.

Она с легкой насмешкой улыбнулась его восторженному тону, а у самой поблескивали глаза.

Подошел Костя, с хрипотцой проговорил:

— Пойдем на «Шалунье». «Посуда» что надо, — кивком показал на чистенький «дракон» у пристани.

Денег на перевоз своей «посуды» завод не дал, как ни старался Приклонский. Гоняться яхтсмены должны были на судах, предоставленных хозяевами гавани.

— Да, как будто неплохая, — согласился Михаил.

Нина молча оглядела «Шалунью» и так же молча отвернулась, не сказав ни слова в ответ. Девушка все-таки решила позлить Костю, пусть не думает, что может безнаказанно обижать ее. Она видела, что он ищет пути к примирению и искреннее раскаяние Кости давно смирило ее гнев, сердилась она больше так, что называется, ради порядка.

Костя нерешительно переступил с ноги на ногу и отошел. Он чувствовал себя глубоко виноватым, был готов загладить вину, хотя попытки его не удавались — Нина не обращала на него никакого внимания, разговаривала только с Семихаткой. Впрочем, главные надежды он возлагал на гонки — тогда, в совместном плавании, все станет на свое место.

Выспавшись, Костя чувствовал себя лучше, чем утром, но голова все-таки побаливала, тошнотворный вкус во рту оставался.

До начала гонок — около часа. Яхтсмены собрались возле нарядного яхт-клубовского павильона. Говорили мало, обменивались короткими, односложными фразами.

Сенька вышел из павильона сияющий. Игриво толкнул дядю Паву в бок.

— Слыхал? Про Баглая?

— Чего?

— Баглай шофером в автороте работает…

— Знаю.

— Погоди! Их на уборочную послали зерно возить, так Баглай от участия в гонках отказался. Передал, что в районе каждая машина на счету, свой «МАЗ» оставить не может.

— Молодец! — искренне воскликнул дядя Пава.

— И я говорю — молодец, — с ухмылкой подтвердил Сенька.

Что-то в тоне его дяде Паве не понравилось. Подозрительно посмотрел на Сеньку и спросил:

— А ты чего обрадовался?

— Как же, — еще шире улыбнулся Сенька. — Баглай гонщик, так сказать, первостатейный, всем нам первый конкурент.

Дядя Пава помрачнел. С нескрываемым презрением бросил:

— Эх, ты… Конкурент!

Шутько взбесился:

— Да чего ты все на меня шипишь?! Что я о себе беспокоюсь? Я, так сказать, за всю команду болею, мне твой Баглай не страшен.

— Правильно! — поддержал Приклонский. — И вообще вы, товарищ Кушниренко, лучше бы не раздражали чемпионов перед соревнованиями и сами не раздражались.

— Шипит и шипит! — не успокаивался Сенька, ободренный сочувствием замдиректора.

— Ладно! — оборвал дядя Пава. — Уймись. За всю команду — не за всю, а не привык я на товарищей-спортсменов как на конкурентов смотреть.

— К слову моему придрался и думаешь — умен! — Сенька сплюнул, повернулся на каблуках и отошел к Косте, стоявшему в стороне. Сказал вполголоса, чтобы другие не слышали:

— Трещит башка?

— Не спрашивай.

— Идем!

— Куда?

— Сейчас узнаешь. Идем!

Завел приятеля за павильон. Здесь расположился небольшой, как выражаются работники прилавка «выносной», буфет. Шутько усадил Костю за дальний угловой столик, подошел к буфетчице.

— Пару бутербродов и бутылку ситро. Получив заказанное, поставил перед Костей.

— Нет, не хочу, кусок в глотку не лезет.

— Молчи, сейчас полезет! — оглянулся, тайком вытащил из кармана четвертушку водки, разлил по стаканам.

— Тяни! За сегодняшний успех! Быстро!

Костя не успел опомниться, как Шутько сунул ему стакан в руку. Парня даже передернуло:

— Не могу! С души воротит.

— Живее! Буфетчица заметит, скандала, так сказать, не оберешься.

Тот не мог заставить себя выпить вонючую жидкость.

— Да пей же, дурень! Я за тебя беспокоюсь, куда ты с больной головой на гонки пойдешь.

Кое-как выпил. Мучительно поморщился.

Сенька тоже поднес стакан к губам, но в тот момент, когда Костя от отвращения зажмурил глаза, глотая водку, Шутько быстрым движением выплеснул содержимое своего стакана через плечо на песок. Он-то знал, какая «польза» от выпивки перед соревнованием: гонщик тупеет, замедляется реакция, ухудшается способность ориентироваться в обстановке.