Юрий Усыченко - Белые паруса. По путям кораблей

— Что с тобой? Заболел?

Увидев помятое лицо, пустые глаза, понял. Взбешенный, еле сдерживаясь, проговорил:

— Вот оно как! Иди проспись, я с тобой, паршивец, еще побеседую.

Тон, которым это было сказано, не сулил ничего хорошего, но на Костю сейчас не произвел никакого впечатления. Парень радовался одному — никто его больше не тормошит, никуда не надо ехать, ни по каким штормтрапам не взбираться. Нашел свободный шезлонг в тени надстройки, свалился на него, мгновенно уснул.

Так или иначе, а происшествие окончилось. Костю водворили на «Перекоп», который с каждым ударом винта приближался к Корабельску. Отпустив еще несколько острот по адресу «морячков», команда и остальные пассажиры успокоились, занялись своими делами. На пароходе воцарился прерванный Костей покой.

Приклонский подошел к Михаилу, искренне сказал:

— Спасибо, голуба, выручил! Уважил — так уважил, что и передать не могу.

— Да ну! — чуть смущаясь, ответил Михаил. — Обидно было бы, если бы на гонки Костя не попал.

— Обидно! — вскинул брови Приклонский. — Ему обидно. А нам?! Состязаться без чемпиона, без светила нашего! А в Корабельске яхтсмены — ого!

— Это мы еще посмотрим! — вмешался Шутько. — Цыплят, так сказать, по осени считают. Вроде закусить время настало, как вы, Илларион Миронович, думаете.

Шутько отлично выспался, отдохнул, проголодался и теперь был в замечательном настроении.

Предложение его одобрили все, кроме Нины, — она молча сидела в сторонке, и Кости, продолжавшего тонко посвистывать носом в своем шезлонге.

Расселись на застеленных брезентом досках кормового трюма, выложили продовольственные запасы — и свои и общие, приобретенные на всю команду.

— Иди, Нина, — пригласил Михаил, когда «стол был накрыт», нарезана колбаса, хлеб, откупорены бутылки с лимонадом.

— Спасибо, не хочется.

— Как не хочется! Ведь больше до Корабельска есть не будем, заправляйся.

Нина принялась нехотя жевать бутерброд. На душе у девушки было смутно. Она старалась разобраться в своих чувствах и, прежде всего, победить снисходительность к Косте, которая росла и росла. Правда, когда Костю — неуклюжего, беспомощного — подымали на пароход, ей, как и всем, стало стыдно за него, сильнее стыда оказалась жалость: так и взяла бы, положила больную голову на колени, приласкала.

Чувство это показалось Нине плохим. «Нельзя смирной быть, — уговаривала себя, — меня обидел, значит, я первая мириться не должна. Пусть поймет…»

Но в сердце уже простила Косте вину, верила, что не такой он, каким был вчера.

За едой Михаил коротко рассказал о Костиной квартире и о том, как догоняли «Перекоп».

— Молодец, смекнул, — похвалил дядя Пава. — А я ему покажу, где раки зимуют. Подумать только, до того напился, что о гонках забыл!

— Ну и что, немного через борт хватил, лишнее выпил, так сказать, — отозвался Сенька, зажав в одной руке булку, в другой кусок колбасы. — Дожили, новоселье справить нельзя.

— А ты тоже был? — сердито покосился дядя Пава.

— Был, — невозмутимо ответил Шутько. — А что?

— Ничего. Ты вот не забыл, точно явился.

— Я, уважаемый, что дела касается никогда не забываю. Делу — время, потехе, так сказать, час.

— Новоселье! — не успокаивался дядя Пава. — Воспитали «звезду» на свою голову, ежели по порядку, за такие штуки от гонок отстранять надо.

— От гонок… — вполголоса, больше самому себе, чем остальным, протянул Шутько. Внимательно глянул на спящего Костю, на дядю Паву. Глаза Сеньки на мгновение прищурились. Замолчал, задумался.

— Не кипятись, голуба, — успокаивающе заговорил Приклонский. — Парень молодой, здоровый, проспится, встанет, как встрепанный. Ты только перед гонками его не зуди, настроение ему не порть. К себе вернемся, тогда воспитывай.

— Ваше воспитание — плюнуть и растереть, — отрываясь от своих мыслей, снова вступил в беседу Шутько. — Пользы с него нет, не оно главное.

— А в чем главное? — полюбопытствовал Михаил, сидевший пообок дяди Павы.

— Главное? — повторил Сенька. Он был в хорошем настроении сегодня и заговорил о том, о чем обычно предпочитал помалкивать. — Главное успеха в жизни добиться, счастье, так сказать, за хвост ухватить.

— Ну, это ясно, только у каждого свое счастье, — возразил Филя-котельщик.

— Значит, ты о своем и думай, — посоветовал Сенька.

— А ты как думаешь? — не успокаивался Михаил.

— Зачем тебе?

— Понять хочу, что ты за человек.

Шутько пожал плечами:

— Человек, как все, понимать нечего.

— Вот, говорят, ты семилетку окончил, а дальше учиться не захотел.

Сенька презрительно глянул на него, с издевкой ответил:

— Ишаки пусть учатся, у них головы большие.

— Да нет, я серьезно.

— И я серьезно. Ты что — никогда ишака не видал? — посмотрел вокруг, надеясь, что слова его вызвали смех. Яхтсмены, прислушивавшиеся к беседе, молчали, лишь Приклонский хихикнул и сразу осекся под строгим взглядом дяди Павы.

— Ты слесарем шестого разряда был… — продолжал Михаил.

— Был, да весь вышел.

— А как жить думаешь?

Шутько смотрел снисходительно и насмешливо:

— Я, так сказать, талант, а таланту у нас везде дорога. В любое спортобщество чемпиона с руками-ногами потянут, согласись только.

— Правду говоришь, — мрачно вставил дядя Пава. — Не перевелись, — покосился на Приклонского, — меценаты.

— А по-твоему за всякую бездарь беспокоиться? — не остался в долгу Илларион Миронович.

— Выходит, ты спортсмен-профессионал? Как при капитализме? — заговорил молчавший Филя.

— При капитализме! — передразнил Шутько. — Балабонит, не знай что. Я для советского спорта стараюсь. Побольше, чем ты.

Грубый тон разозлил Михаила. Ответил тоже сердито:

— Вряд ли! Ты на спорте деньги зарабатываешь.

Смутить Сеньку не так-то легко.

Он спокойно ответил:

— А что такое! Раз платят, значит, так сказать, по закону, ничего плохого нет. Деньгами, честно заработанными, как хочу распоряжаюсь. Захотел погулять и погуляю, никто мне не указ.

— Ну, хорошо, а когда гоняться надоест? Не век же рулевыми на яхте сидеть.

— Надоест гоняться, тренером буду, или спортивным начальником на хорошем окладе, — уверенно ответил Шутько Михаилу. — Мало ли их при спорте — начальников! Про Москву уж не говорю, там большие тысячи получают, за границу в командировки ездят, а и у нас тоже — инструкторы, инспекторы и разные прочие.

— Поживем — увидим, — вмешался дядя Пава. — Моя думка такая, что спорт — дело общественное и чем дальше, тем больше в нем не платные начальнички, а общественность заправлять будет.