Владимир Березин - Последний мамонт

А приглядевшись, и вовсе мы затосковали — потому как на палубе хорошо замаскированные, но шестидюймовки, усиленные радиостанции и постановщики помех — ну, чувствуем, влипли.

Тут ещё нас стали просить разрешения сойти на берег. Москва далеко. А мы тут одни за Советскую власть — ну, прикрылись. Отбили радиограмму в Москву. Те разрешили. Немцы полезли фотографироваться и собирать оленьи рога.

Ну, наконец, пошли — тихо и медленно, встали у Норденшельда.

Тут немцы совсем озверели, потому что поняли, что карты у них неверны. Потом нас снова остановили радиограммой — и пошли мы как на плацу гауптвахты: два шага вперёд, шаг назад, отдание чести.

Мы-то знаем, что впереди идёт на Тихоокеанский флот «щука» из Мурманска, и светить её перед немцами неохота.

В море Лаптевых нас встретил ледокол «Иосиф Сталин», и пошли за ним.

На ледоколе немцев, правда, напоили прямо с утра, но тут уж деваться некуда — пожалуйте бриться.

Лед там был тяжёлый, шли трудно, а потом оказалось, что пролив Санникова свободен ото льдов.

Дальше «Комета» пошла сама, ориентируясь на наши ледовые сводки, а потом и на ледокол «Каганович».

Да только 1 сентября Папанин вдруг дал отбой. Нате — целый начальник Главного управления Севморпути говорит: вертайтесь назад, в Беринговом проливе англичане, туда нельзя. Натурально, шум и гам, немцы говорят, что они люди военные, — как я говорил, они этого не скрывали.

Мы вам, говорят, ужасно благодарны и всё такое, а четыреста миль по открытой воде мы как-нибудь дойдём.

Ну, я так думаю, что у нас наверху занервничали, потому как выходит, что СССР, натурально, воюет на одной стороне с Германией и запустил крысу в заповедный тихоокеанский амбар. Причём все мы понимали, что первыми попадём под раздачу, что бы ни вышло, — а как тут диктовать: ну-ка они стволы расчехлят? Радиостанция раскалилась от обмена яростными шифровками, но делать нечего.

Как ни тяни время, вечно его тянуть не будешь. Немец хлопнул по столу, вручил бумагу.

А бумага грозная:

«Я, капитан цур зее германского военно-морского флота Эйссен, командир немецкого транспорта, проводимого в навигацию 1940 года с запада на восток по Северному морскому пути на основании соглашения с советским правительством, заявляю:

1. До меня было устно доведено Вами распоряжение г-на Папанина вести транспорт на запад, так как в Беринговом проливе появились иностранные военные корабли, подстерегающие мой транспорт.

2. Мною получено сообщение о наличии в районе мыса Сердце-Камень японской китобойной флотилии, а также о присутствии в районе острова Врангеля какого-то военного корабля.

3. Ознакомившись с этими сообщениями, я не нахожу, что они представляют для меня опасность. У меня имеются все средства, чтобы покинуть советские воды незамеченным (установки для производства дымзавесы и пр.).

4. На основании данных мне в Берлине полномочий решать все вопросы, исходя из ситуации на месте, независимо от содержания приказов Берлина или Москвы, я намерен самостоятельно отправиться на восток 2 сентября 1940 года в 23.00 по московскому времени, причем полную ответственность за все последствия несу я один.

5. Несмотря на Ваш протест, я категорически отказываюсь ждать далее каких-либо переговоров и требую, чтобы ледовые капитаны Сергиевский и Карельский (описка Эйссена, правильно Карельских. — Прим. авт.), чью задачу я считаю выполненной, покинули мой борт, или, если таково будет их желание, я могу высадить их в любом месте на берег.

6. У меня нет никаких претензий в отношении проводки судна до настоящей точки 70°09′ с. ш. и 169°53′ в. д. Напротив, проводка во всех отношениях отвечала самым высоким требованиям и выполнялась в лояльном духе, за что я выражаю свою благодарность и одобрение.

А потом уж предложил поужинать. Ну, ужинать у фашиста мы, конечно, не стали, и в шесть утра нас проводили до штормтрапа. Постояли ещё, и чувствовалось, что дальше они попрут во что бы то ни стало.

Мы напряглись, тут пришла радиограмма от Папанина — дескать, всё, валите.

Только мы их и видели — сразу ушли.

И вот скажи мне, чем они там ещё у наших берегов занимались, не обнюхивали ли берега — не знаю, во многое могу поверить.

Стыд и позор это наш.

Хоть по шапке нам никому и не дали.

Видать, сошлись большие начальники да махнули рукой…

— Вот так-то, Кирюша, — и Конецкий, посмотрев на Еськова, сам махнул рукой. Но что-то вспомнив, закончил:

— А Сергиевский-то погиб в 1942 году в Баренцевом море. Он, Царство ему Небесное, был на пароходе «Сталинград». А «Сталинград» шёл в убойной правой колонне конвоя PQ-18. Убойная колонна была ближней к немцам, правой, значит. Правый борт ближе к берегу.

Поэтому правая колонна принимала первые торпеды — вот «Сталинград» и принял, удивительно, что хоть кто-то уцелел, там ведь пятьсот тонн аммонала было, помимо прочего.

И вот уже корабль номер сорок пять вошёл в Берингов пролив. Но теперь он нёс и не германский, и не советский, а японский флаг. И кровавый круг трепетал над капитаном цур зее Эйссеном.

Он зашёл в бухту Анадырь и снова превратился в ледокольный пароход «Дежнев».

Рейдер прошёл Берингово море, претерпел без особых потерь тайфуны и штормы, а потом отправил в Японию офицера разведки, которому тут же выдали паспорт дипкурьера. Офицер добрался до Владивостока и проехал всю советскую территорию транссибирским экспрессом, прижимая к боку саквояж с секретными материалами.

В октябре «Комета» снова замаскировалась под японский пароход «Манийо-Мару» и встретилась ещё с двумя рейдерами. Вместе они весело топили чужие пароходы, экипажи, впрочем, брали в плен (потом их пришлось высадить на одном из островов).

В декабре корабли разошлись: транспортник двинулся в Японию, «Орион» ушёл для ремонта в тихие бухты, а «Комета» — к Новой Британии.

Но сколько верёвочке ни виться, про рейдеры стало известно. Но Эйссен всё же атаковал остров Науру и спалил большую часть портовых построек и складов. Но тут уже обиделись японские союзники — хоть жёг Эйссен английскую и голландскую собственность, но фосфаты, что шли в Страну восходящего солнца с Науру, национальности не имели.

И тогда «Комета» ушла к югу — по кромке льдов Антарктиды.

В феврале 1941-го она ограбила французский остров Кергелен и, двигаясь дальше, потопила ещё несколько судов.

Но знаете что, геолог? Помните ли вы историю с гибелью крейсера «Сидней»? Нет? А у нас про неё подробно писали. В том же 1941 году немецкий рейдер «Корморан» (на самом деле обычное судно, только тоже скрыто вооружённое пушками и торпедами) уничтожил австралийский крейсер. Гибель «Сиднея» воспринималась австралийцами как собственный Пирл-Харбор. Гордость флота, шестьсот человек экипажа, вдвое больше, чем у немцев, броня и пушки… Ну и всё такое. А дело в том, что командир «Сиднея» подошёл слишком близко к неизвестному судну. Австралийцы потом оправдывались, что имел резон, имел, имел… Но так или иначе — крейсер подошёл слишком близко, и тут на неизвестном торговом судне взлетел вверх флаг кригсмарине и австралийцев расстреляли из пушек в упор. Ответным огнём, впрочем, в «Корморане» наделали несколько дыр, и он потом затонул. Немцы организованно покинули судно, а потом сдались в плен. Австралийцы же утонули в полном составе.