Борис Стрельников - Америка справа и слева

Из степи налетел мини-смерч и закружил опавшие листья на главной московской улице, состоящей, всего из нескольких строений. Так выглядела, наверное, бывшая Тверская-Ямская во времена благополучного княжения Юрия Долгорукого. Улица была безлюдной.

— Где же тут жители? — удивился Москвич. — Должен же, наконец, здесь быть хотя бы свой Моссовет!

Вспомнив, что мистер Адамс, гид авторов «Одноэтажной Америки», всегда брал самую достоверную информацию на газолиновых станциях, Вашингтонец подъехал к бензоколонке и отправился в разведку.

В накуренной комнате верещал телевизор. Молодой парень в форме полицейского, развалясь в кресле и положив ноги на стол, с интересом следил за перипетиями матча регбистов. Его широкий пояс с пистолетом был небрежно отброшен на диван, где сидел механик, поглядывающий то на экран, то на дорогу. Полицейский не удостоил вошедшего взглядом. Очевидно, если бы техасец Джек Райт, погребенный в Додж-сити на Бут-хилле, встал из своей могилы и под окнами газолиновой станции принялся опять палить в детей, то и это событие не заставило бы полицейского оторваться от экрана, на котором регбисты Канзасского университета ломали ребра своим коллегам из Бостона. Вашингтонцу ответил механик:

— Оффис мэра мистера Джека Гескла находится здесь же, на газолиновой станции. Он сейчас поехал домой обедать.

— Господин мэр вернется?

Вопрос показался механику даже смешным. Мистер Гескл владеет и этой газолиновой станцией и самым большим элеватором. Разве такой уважаемый джентльмен дает кому-либо отчет о своих планах?

— Лучше всего позвоните ему домой, — посоветовал механик.

Попасть на прием к мэру канзасской Москвы оказалось куда сложнее, чем к председателю Моссовета товарищу Промыслову. Мистер Гескл сегодня никого не принимал.

— Я согласен говорить с вами только по телефону, — объявил он.

— Мы тоже согласны, — ответил Вашингтонец. — Но как же мы сможем передать вам по телефону бутылку московской водки, которая едет из самой Москвы?

В телефонной трубке раздались неопределенные звуки, выражающие, очевидно, душевное терзание мистера Гескла.

— Хорошо, приезжайте ко мне домой, — сказал он не очень уверенным голосом.

Мэр города Москвы встретил нас на крыльце. Вид у него был настороженный, даже испуганный, будто мы явились сюда, чтобы описать у него элеватор. Из-за спины мэра выглядывала его жена миссис Джозефина и взрослый сын Майкл.

Дом самого состоятельного москвича был высок и обширен. Мистер Гескл пригласил нас в богато убранную гостиную.

— Так вы, может быть, из этой Москвы, которая, как я слышал, есть еще у нас и в Техасе? — с некоторой надеждой спросил он.

Москвичу пришлось освободить мистера Гескла от последних иллюзий.

— Мы советские журналисты, путешествуем по Соединенным Штатам. Хотим задать вам несколько вопросов.

— И что, я должен отвечать на все, что вы спросите?! — воскликнул мэр. — Может быть, вы пожелаете узнать у меня, почему сегодня дует ветер!

Мы заверили его, что наши вопросы будут совсем нетрудными. Например, нам интересно узнать, как велик город, которым он управляет.

— В городе Москве триста пятьдесят человек, еще кошки с собаками, — радуясь своему остроумию, ответил мэр.

Нам этот ответ тоже показался удачным, и мы вынули блокноты.

— Вы что-то хотите записывать? — опять насторожился мистер Гескл.

— Да, хотим, ведь мы уже объяснили вам, что работаем в «Правде». Скажите, пожалуйста, что интересного есть в вашем городе?

— Да ничего тут нет, — хмуро сказал мэр. — Сплошное захолустье…

— Но почему же? Мы уже видели школу, аэродром…

— Некоторые фермеры побогаче имеют свои самолеты. Их здесь что-то около четырех, — сообщил мэр. — Или вам требуются точные цифры?

Мы ответили, что вполне удовлетворимся этими приблизительными сведениями. Мистер Гескл улыбнулся. Постепенно он начал осваиваться в нашей компании и освобождаться от своей скованности. Первоначальные волнения мистера Гескла нам стали понятны после того, как мы узнали, что он впервые видит советских людей.

— Я здесь родился, и прожил 48 лет, и могу твердо вас заверить, что никогда к нам еще не приезжали из настоящей Москвы, и никто из наших горожан не бывал в России. Но они, конечно, гордятся тем, что живут в городе, который носит имя вашей столицы.

Мы поблагодарили мистера Гескла за его дружеские слова и сказали, что желаем канзасским москвичам всего самого хорошего.

— А главное — мира.

— Мир — это самое главное, — охотно согласился мистер Гескл. — Пусть всегда будет мир!

Вспомнив о подаренной ему московской водке, мэр приказал сыну откупорить бутылку.

— За мир я выпью с удовольствием, — сказал он. — Мы, американцы, не хотим ничего, кроме мира. Я уверен, что и вы там, в России, тоже. Нам ведь с вами нечего делить, не правда ли?

Эту короткую речь мэр произнес стоя. Встали и мы. Вслед за нами поднялись с дивана Джозефина с Майклом. Не хватало только духового оркестра, исполняющего национальные гимны двух великих держав, и пощелкивающих на ветру государственных флагов.

Затем Джозефина сходила на кухню и принесла оттуда три высоких стакана, картонную коробку апельсинового сока и изящное ведерко со льдом. Догадавшись, что мистер Гескл собирается пить русскую водку по-американски (наперсток водки, полстакана льда и полстакана апельсинового сока), Москвич запротестовал.

— Зачем же портить водку? — мягко упрекнул он хозяина. Вместо высоких стаканов появились три миниатюрных рюмочки.

— За мир во всем мире! — необыкновенно торжественно произнес мэр и осторожно прикоснулся к рюмочке губами.

— М-м-м! — промычал он, рассматривая на свет уже пустую рюмку. — Кажется, это получше, чем наш кукурузный «мун-шайн». Не хотите попробовать нашего, домашнего?

На наших глазах мэр Москвы превратился из важного официального лица в обыкновенного американца, не лишенного маленьких человеческих слабостей.

— Что-то у меня закружилась голова, — пожаловался он, провожая нас до машины. — Не выпить ли мне еще рюмочку после вашего отъезда?

Мы поняли, что сегодня мэр уже не пойдет в свой Моссовет при газолиновой станции.

Мистер Гескл поделился с нами предположением, что канзасская Москва получила свое имя от индейцев. Подтвердить догадку мэра могли бы сами индейцы, когда-то владевшие этими тучными полями и лугами. Но сегодня на сотни миль [вокруг Москвы не было ни одного индейца. Насаждая закон револьвера и кулака, Америка в духе города Додж-сити жестоко и бесповоротно решила для себя индейскую проблему.