Роберт Аганесов - Байкальской тропой

Тропа все круче заходила к вершине распадка. Забросив на спину ружье, я шел, уже еле передвигая ноги и не глядя по сторонам. Вдруг Николай остановился и, резко махнув рукой, присел. Я плюхнулся лицом в сырую траву и едва поднял голову, как различил поверх склона сопки, у самой гряды, движущиеся серые тени. Вжимаясь в ложбинку, Николай пополз вверх по склону, волоча за собой карабин. Он пристроился за кустом багульника, прильнул к биноклю, но вдруг отложил бинокль в сторону, достал кисет и принялся спокойно набивать свою трубку. Я подполз к нему и едва не вырвал бинокль из его рук. На фоне кустарника спокойно шли четыре безрогие изюбрихи, а между ними терся теленок. Выгибая шеи, изюбрихи пощипывали траву, и шедшая впереди часто останавливалась и, поднимая голову, шевелила ноздрями, словно пробуя воздух. Бурая шерсть на изюбрихах висела клочьями, и местами по бокам проступала шерстка чуть посветлее.

— Линяют? — шепотом спросил я.

Николай кивнул. Покусывая травинку, он искоса наблюдал, как изюбрихи прошли вдоль склона и неторопливо скрылись в зарослях кустарника; на прощание мелькнули среди ветвей их короткие белые хвостики. Мы молча покурили на склоне и двинулись дальше по тропе, ведущей в глубь горного массива.

Солнце уже подобралось к полудню, когда, обшарив склоны сопок и истоптав звериные тропы, мы вышли на гребень распадка. Здесь, в ложбине, которая пролегла от гребня, начиналась ломаная гряда скал. Она тянулась по равнинной тайге до горного хребта, на вершинах которого сверкал белизной чистый снег. А над вершинами гор медленно тянулись грузные облака, и временами набегал порывистый резкий ветер. Николай поводил биноклем и со вздохом сказал:

— Шабаш! Ветер крутит, охоты нет. Давай располагаться на отдых. — Стаскивая с себя мешок и карабин, он продолжал объяснять: — Когда от ветра шум по тайге, изюбр себя не слышит и не ходит, а сразу ложится в чащу. Так и лежит до вечера, а если ночью утихнет, идет на кормежку…

Я возился с костром, а Николай бродил меж камней, срывал пучки трав, принюхивался к ним и чему-то улыбался. Чубучок его трубки выпускал ровные колечки дыма, и по этим колечкам я видел, что настроение у моего напарника меняется к лучшему. Вдруг Николай внимательно прислушался и показал пальцем в сторону ельника. Из хвойной чащи доносились какие-то бормотания. Николай подхватил мое ружье, вытащил из него пулевые заряды и, выбрав из горсти патронов два дробовых, осторожно вошел в чащу. Он шел медленными шагами, склонив голову и все время прислушиваясь к непонятному бормотанию. Я вслушивался, стараясь по треску сучьев определить, где находится Николай, но ничего не слышал, кроме порывов ветра в листве и приглушенного бормотания в чаще ельника. Грохнул выстрел, и звонкое эхо ударилось по распадаку. Через несколько минут из чащи вышел Николай и бросил у костра небольшого косача с красными бровями и аспидно-черными перьями на крыльях.

— Скрадывал его по ельнику, — сказал Николай, разряжая ружье. — Там самка неподалеку была, вот он и топтался рядом. На обед нам с тобой должно хватить!

Раскочегарив костер, я принялся было ощипывать птицу, но Николай презрительно фыркнул, быстро нарубил смолья и развел такой костер, что к нему на метр было не подойти. Когда пламя поутихло, он зарыл птицу под раскаленные угли. Минут через пятнадцать обед был готов. Терзая душистое мясо, я готов был с кем угодно поспорить, что подобного блюда не отыскать в самом изысканном ресторане. Мясо птицы, казалось, вобрало в себя все ароматы леса.

— После такой еды и жить вдвойне хочется! — смеется Николай. — И глядишь, откуда только сила берется! Ты пока не обвыкнешь в тайге, во все глаза смотри, примечай каждую травинку, в свое время пригодится. Я, к примеру, не понимаю, как это в тайге и с голоду пропасть можно!

Он уставился на меня прищуренными глазами.

— Да вокруг пропасть еды, только руку протяни и достать сумей! Чай кончился — бадан варить можно, и еще пахучей будет! Ружья нет, из ниток силок сплети, и птицу добыть можно. Крючок есть, нитка есть — в каждом ручье хариус! Лично я этого не понимаю: в тайге — и с голоду пропадать! — Он широко развел руками. — Другое дело, если ты тайги не знаешь, ну, тогда смотри сам, учись у людей!

Обычно во время охоты с Николаем не очень-то разговоришься, он вечно занят своими мыслями, но охотно объясняет мне следы и различные приметы и повадки зверей. Мне приходилось иногда видеть, как он остановится на тропе у сломанного деревца, обойдет его вокруг, потрогает кору, выщипает из нее какие-то ворсинки и чуть ли не понюхает их и потом скажет, кто почесался об это дерево, куда зверь пошел и зачем пошел. В безалаберном, на мой слух, птичьем хоре он безошибочно выделял отдельных птиц и объяснял, что они делают: вьют ли гнездо, просто кормятся или это перелетная стайка задержалась у ручья. Когда мы еще жили на мысе Орсой, где охотились на нерп, Николай по вечерам говорил, что когда-нибудь он бросит свое чабанство и устроится лесником на кордоне, неподалеку от Байкала.

Мы напились чаю, начисто опустошив двухлитровый котелок, забрались в тень камней и, несмотря на дикую крепость заварки, быстро уснули.

…Проснулись от резких порывов ветра. Растрепав листву, на гребне сопки шатались деревья. Из-за хребта, оттуда, где кончался распадок и полукругом соединялись два горных массива, серыми мешками торопливо вываливались облака. Они расползались, захламляя чистое небо, тяжело опускались в распадок, раскачиваясь на склонах, обволакивали деревья, стлались по траве и медленно подбирались к нашему укрытию в скалах. Неожиданно ветер стих. Солнце заволоклось мучнистой завесой. Замолкли птицы. Сырая духота плотно ложилась на землю. И вдруг мы увидели, как из-за хребта выбросилось еще одно облако, худое, колючее, ядовито-серого цвета. Оно совсем не походило на другие облака. Каким-то фантастическим хищником оно осторожно сплывало по склону хребта, словно скрадывая свою добычу.

— Ну держись, сейчас будет дело, — пробормотал Николай, забираясь поглубже под навес камней. — Сейчас разохотится, только держись…

Облака расползлись во все стороны и, приподнявшись над землей, замерли. И тотчас послышался глухой нарастающий топот. Взвилась молния, и наотмашь ударил раскатившийся гром. Облака чуть раздернулись, и сквозь иссеченную дымку проступили обнаженные вершины гольцов.

Взявшись разом, крупный ливень косил, не переставая. Расщепленные молнии цепким прыжком взвивались с вершины гольца. Короткая пауза — и горы раскатывались безудержным громом. От этого грома сотрясалась вокруг земля. Она вздрагивала короткими толчками, и казалось, что горы не выдержат такой встряски и вот-вот рухнут! Но, словно подчеркивая свою близость к небесам и отвечая коротким вспышкам молний, они продолжали греметь и греметь, сотрясаясь до основания.