Роберт Аганесов - Байкальской тропой

Скрадывать изюбра, подойти к нему на выстрел может только опытный охотник. Умение снять рога, не повредив их, — тоже искусство, которому не научишься за один раз. Снятые рога крепко перебинтовываются и срочно отправляются на приемный пункт. Раньше охотники сами вываривали панты. Николай долго и обстоятельно рассказывал про различные способы выварки пантов, для которых требуется уйма времени и громоздкая посуда. Раньше охотники уходили на промысел не на два-три дня, как теперь, а на месяц и потому имели возможность брать в зимовье такую посуду. Сейчас добытые панты сразу отправляют в район, а оттуда самолетом в город. Но если охотник промешкает с отправкой, то ценные рога приходят в негодность.

Часа за два до захода солнца, разложив по карманам бинты, пластырь, патроны, мы вышли на тропу, петляющую меж валунов, вдоль береговой кромки. Холодный ветер со склонов гор отжимал ледяное крошево в открытое море. Освобождающийся Байкал шелестел и ворочался в приглушенном шорохе разламывающихся льдин. Мы шли мимо небольших озер, и пары осторожных турпанов, едва подпустив нас на ружейный выстрел, срывались с воды и низом уходили через море к чернеющим островкам. Береговая тайга обмелась холодными тенями вечера и притихла. Тишину нарушали только хриплые крики кедровки. Мы прошли километра три и у Тонкого мыса, серпом вползшего в море, свернули в распадок. Из провала распадка, густо обросшего лиственницей и сосной, потягивал пронзительный холодок. Николай остановился, обмахнул шапкой разгоряченное лицо и завертел головой, ловя ветер на щеку.

— Дух хороший, — прошептал он. — Если ночью не закрутит, думаю, должен быть фарт… Чуешь, как потягивает сверху?

Холод ровным дыханием набегал из теснины распадка. Повесив карабин на ветку, Николай присел на корточки и принялся набивать трубку. По его смуглому лицу бродила улыбка, выдававшая волнение и радость предстоящей охоты.

Солнце уже свалилось за горный хребет, и потускневшие облака слоями расположились по горизонту. Небо затянулось ночной тенью, и сквозь эту вуаль проступали еще бледные, еле видимые звезды.

— Добрая ночка для солонцов, — прошептал Николай, довольно оглядывая небо. — Мы с тобой, пожалуй, в самый раз угодили. Сейчас последний раз покурим, и все! Смотри, потом до утра терпеть придется, понял?

Под береговым обрывом шелестело льдинами море, и табачный дым сизыми перьями уносился прочь. Николай курил молча и сосредоточенно, лицо его было строго, казалось, что он совершает какой-то обряд перед выходом на охоту.

Подъем сразу же пошел вкрутую. Тропа ползла по кустам багульника, сбивалась в овражки, часто выскальзывала из-под ног и терялась. Сумеречная мгла незаметно и быстро затопила распадок, и он весь задышал пронзительной сыростью. Вкрадчивый шорох наших шагов, шелест кустарника, чуть слышно царапающего нашу одежду, — и вдруг, словно удар по ушам, резкий окрик кедровки! Настойчивый и уверенный, как окрик часового в ночи. Мы замерли на полушаге. Николай беззвучно выругался и, пригнувшись, долго оглядывал вершины деревьев.

Порой преследуя человека из любопытства, кедровка своим хриплым настырным криком словно предупреждает тайгу о приближающейся опасности. Николай рассказывал, что, заслыша тревожный голос кедровки, медведь, изюбр или лось начинают вести себя настороженно, беспокойно и сразу уходят прочь при малейшем намеке на опасность. И случается, что, потеряв терпение, незадачливый охотник сгоряча разряжает стволы по взъерошенному комку пуха, из которого торчит острие долгого носа…

Впереди нас среди хвои показался просвет. Николай подал знак остановиться. Сам он исчез в хвое, и через минуту я услышал его призывный свист. На вершине распадка небольшая поляна, обросшая по краям низкорослой сосной и кустарником. На краю поляны, где кончается коридор распадка, виден скрадок — низкая четырехугольная оградка, выложенная из неошкуренных бревен и присыпанная ветвями. Метрах в двадцати от скрадка по краю поляны тянется обнаженная земляная осыпь. Николай кивнул на нее, и я понял, что это и есть природный солонец, о котором он мне рассказывал. Елозя на животах, мы с трудом забрались в тесный скрадок и разместились в нем, стараясь не потревожить ни одной веточки. Приглушая ладонью щелчки, я взвел оба курка и просунул стволы в щели бревен. В левом стволе пуля, в правом — картечь. Картечь удобна в ночной охоте, когда целевая стрельба почти невозможна. Николай долго и убедительно растолковывал мне преимущества ружья в ночной охоте на солонцах, но сам взял с собой карабин, предмет моей неиссякаемой зависти. Перед выходом он зачернил сажей ствол, чтобы сталь не отсвечивала в ночи. Малейший просчет — и насторожившийся зверь может не подойти к солонцу.

Сырость медленно облегала тайгу. Ватник на мне отяжелел, язычки холода проскальзывают по спине. Лежа на животе, чувствую, как постепенно все тело начинает зудеть от скованности; так и подмывает привстать и хоть немного размяться. Но чуть я пошевелил онемевшей ногой, как тут же угодил в бревно, оградка скрипнула и зашелестела осыпающейся трухой коры. Слышу злое сопение Николая. Замираю и на мгновение даже перестаю дышать. Николай приподнимается и припадает к щелям, смотрит на одинокое дерево, чернеющее на вершине распадка.

Когда мы подошли к солонцу, было часов десять. Пока поднимались и устраивались, прошло еще не меньше часа. Николай говорил, что чаще всего к этому солонцу изюбр подходит от полуночи до двух-трех часов, в самую темень. Вокруг нас хоть глаз коли — ничего не видно; только пышные костры звезд пылают высоко над тайгой. Подбираюсь к щелям и снова вижу только силуэт одинокого дерева на фоне звездного неба. Изюбр должен пройти мимо этого дерева, и скрадок рас положен так, что подход к солонцу просматривается на фоне неба: это единственный способ увидеть в ночи силуэт зверя.

Инхокские солонцы — одно из самых добычливых мест в районе от Еланцов и почти до самого Онгурена. По весне, как только наступает время промысла, охотники из окрестных селений спешат заветными тропами на Инхок, и, кто первым подойдет к солонцам, за тем право первого выстрела. Поэтому мы не стали ждать очередного рейса почтовой машины и за двое суток отмахали почти шестьдесят километров. Николай успокоился лишь на пороге зимовья. Распахнув дверь, он с удовольствием втянул носом нежилой воздух:

— Порядок, в эту весну, считай, мы первые!

На следующий день, даже не передохнув как следует с дороги, мы отправились на солонцы. Мне приходилось слышать, что раньше солонцы считались частной собственностью. Охотник не только отыскивал в тайге природные солонцы, но и сам устраивал их вблизи проторенных звериных троп. Солонцы переходили по наследству от отца-охотника к сыну, их можно было продать, выменять. За солонцами следили, и никто без ведома хозяина не имел права промышлять на них. И не раз из-за таежных солонцов возникали кровавые распри.