Большой пожар - Владимир Маркович Санин

и пять-шесть тысяч вступительного взноса были таким же разгулом фантазии, как пять-шесть миллионов.

И вдруг – освобождается третья комната! Сказка! Но хотя мы и рождены, чтоб «сказку сделать былью», как хором пел народ в жизнерадостные тридцатые годы, каждый знает, какую титаническую борьбу приходится вести даже за полагающуюся по закону жилплощадь, не говоря уже об излишней. А в данном случае она и в самом деле была излишняя, поскольку на шесть прописанных жильцов у Мишки имелось тридцать два метра, то есть на два метра больше, чем положено по нашим щедрым нормам. Вся надежда была на не имеющие границ гуманность и отзывчивость исполкомовских работников.

– В прошлом месяце, когда сосед сказал, что будет выезжать, я собрал бумаги и пошел в исполком, – поведал Мишка. – Меня принял инспектор Худяков, доброжелательный и интеллигентный человек. Он буквально перерыл все инструкции, чтобы обосновать наше право на ту комнату, но…

– Доброжелательный? – переспросила Птичка.

– Безусловно. Однако…

– Он очень страдал, отказывая тебе? – проникновенно поинтересовалась Птичка.

– Напрасно иронизируешь. Он твердо обещал, что в будущем…

– …к двухтысячному году, – тихо продолжила Птичка.

– Он сказал, что много раньше – может быть, через три-четыре года.

– Проводил до двери, пожал руку? – не унималась Птичка.

– Да, – удивился Мишка.

– Картина ясна, – подытожила Птичка. – Гриша, этого человека к исполкому нельзя подпускать на пушечный выстрел. Звони Васе и Косте.

Вася принимал американских миллионеров, Костя выехал провести работу среди хулиганов, и военный совет мы проводили втроем, вернее, вдвоем – Мишку я предупредил, чтобы он сидел тихо как мышь и не раскрывал рта.

– Ключевая фигура – Вешняков, зампред по жилью, – припомнила Птичка. – С его женой я знакома, лечила их сына от аллергии.

– Лучше бы сына Курганова, нынешнего зама, – проворчал я, – Вешняков с полгода назад вылетел со строгачом.

– Курганов? – нарушив мой запрет, обрадовался Мишка. – Я четыре года учил его дочь, Нину Курганову! Но… Но… – Мишка замялся. – Шесть орфографических ошибок и восемь синтаксических… Я вывел ей в аттестате тройку.

– Да-a, твои шансы резко повышаются, – похвалила Птичка. – Можно сказать, благодетель, лучший друг Курганова.

– Заткнись, дружок, – ласково посоветовал я. – Свой бесценный вклад в это дело ты уже внес. А ну-ка, еще попробую.

Костю удалось отловить минут через двадцать. Мой доклад о Мишкином деле он перебивал постоянными своими взвизгиваниями, что весьма мне не понравилось, поскольку на сей раз он имел на них полное право. Конечно, он может снять трубку и позвонить Валерию Ивановичу хоть сейчас, но для Мишки последствия этого звонка могут быть плачевными, так как от фамилии Варюшкин товарищ Курганов звереет, а почему – разговор не телефонный. Он, Костя, может лишь намекнуть, что без всяких просьб со стороны упомянутого товарища дважды устраивал ему вызов в тот дом, куда мы ездили за Елочкой, и если я такой кретин, что буду настаивать на его, Костином, вмешательстве, то пусть Птичка раздобудет мне импортные лекарства от слабоумия. Еще парочку раз взвизгнув, Костя передал всей компании плам-привет и до вечера распрощался.

Обсудив все возможные варианты, мы пришли к выводу, что времени терять нельзя и делом придется заняться мне. Пока я готовил к походу термос с чаем и бутерброды, снова позвонила Лиза: дом бурлит, на комнату уже десятка два претендентов, и лучше поберечь нервы, все равно ничего не выйдет.

– Выпей валерьянки и прогуляй внука на свежем воздухе, – посоветовала Птичка. – Гриша, освобождайся от почты и за меня не беспокойся, скоро придет Наташа. Благословляю!

Наш райисполком находится на окраине парка Дружбы, знаменитого тем, что Никита Сергеич Хрущев посадил там дерево. Ну не то чтобы сам взял и посадил, но символически полил водичкой и, говорят, сыпанул две-три лопаты земли. Лично я этого факта не наблюдал, так как вокруг стояли здоровые ребята в почти одинаковых костюмах и никого из населения близко не подпускали, но зато своими ушами слышал, как наши химкинские девчата критикнули Никиту за придуманный им налог на холостяков мужского и женского пола. Частушка была такая:

Ой, подружка дорогая,

До чего мы дожили!

Которо место берегли —

На то налог наложили!

Не знаю, услышал товарищ первый секретарь глас народа или за шумом оркестра и овациями по случаю посадки дерева не услышал, но тот изумительный по своей хитроумности налог с девчат отменили.

А вообще, честно признаюсь, Никита Сергеич – моя слабость. Ну, про пятиэтажки я уже говорил, про сельское хозяйство не говорил и не стану – не один он его разваливал, а вот нанести сокрушительный удар по культу личности мог только очень сильный и даже отважный человек: против всего старого Политбюро пошел, головой рисковал, как и в случае с арестом Берии. Не карьерой, а головой! После того как выпустил из лагерей миллионы мучеников, опубликовал бы свой секретный доклад да ушел бы со сцены вовремя – цены бы ему не было. Так нет, не ушел, наломал дров и обогатил русский язык каким-то горбатым словом – «волюнтарист».

А по натуре мужик был широкий, хотя и не шибко грамотный, но с цепким мужицким умом. Эх, не читал Никита Монтеня, не знал, как губительна лесть для правителя! Ладно, о Монтене он, должно быть, и не слыхивал, но хоть «Ворону и Лисицу» должен был знать… Лично я считаю, что в Никите Хрущеве, человеке не ленинской, а сталинской гвардии, было и много хорошего, и много плохого; и если в первые годы хорошее начало в нем возобладало, то потом, омываемый волнами лести, он сильно забурел и возомнил о себе бог знает что: какое бы решение единолично ни принял, умное или глупое, придворная камарилья, а за ней вся пресса выли от восторга и счастья. И когда глупых решений стало намного больше, чем умных, Никиту заменили, как облысевшее колесо у машины.

Про Никиту забавные истории рассказывал нам Костя, полгода прослуживший в его охране (выгнали за взвизгиванья, сочли неприличными). В отличие от Сталина, который, будучи богом, народу не показывался (разве что на демонстрациях), Никита Хрущев охотно общался с рядовым лицом и немало увидел своими глазами. Когда становилось известно, куда он направляется, местное начальство назначало передового труженика, у которого высокий гость сможет выпить чарку и похлебать щей. К дому труженика прокладывалась дорога, сам дом срочно ремонтировали, вместо разнокалиберной мебели и топором сколоченных табуреток втаскивался дорогой гарнитур, хрусталь и фарфор, а в хлев, куда Никита, как бывший пастух, обязательно заходил, загоняли пышущих здоровьем свиней, – словом, как обычно у нас на Руси принято.