Иржи Ганзелка - Через Кордильеры

Чрезмерная услужливость — это слишком не похоже на индейца, живущего в горах. У кечуа многословие не принято. А этот к тому же подкрался неслышно, как дух.

Мы быстро подтягиваем ключом прочищенные свечи и садимся в машину. Первая скорость, газ, первые 100 метров крутого подъема.

— Что это? Останови, пожалуйста, машину!

— Груда камней! Они загородили всю дорогу!

За каменной баррикадой, которую не преодолел бы даже грузовик, показались еще две темные фигуры. В это время снизу приплелся уже знакомый нам индеец.

— Я говорил тебе, сеньор, что дальше нельзя. Теперь останешься здесь до утра!

Последовавший за этим разговор был несколько более энергичным, чем обычная дружеская беседа. Однако он оказался достаточно убедительным, и препятствие вскоре было разобрано руками, с которых еще не сошла грязь от постройки.

После этого до поздней ночи наша машина взбиралась с холма на холм, петляла между рухнувшими на дорогу глыбами, балансировала над глубокими обрывами, на грунте, исковерканном горными быстринами, и сопротивлялась шквальным порывам ветра на открытой местности.

Наконец фары выхватили из тьмы очертания трех хижин. Над одной из них висел боливийский герб. Таможня с четырьмя парнями в форме. А неподалеку от нее постоялый двор с ночлегом.

Две железные кровати на земляном полу и звезды над головой сквозь дыры в соломенной крыше — этим завершилась заключительная сцена первого дня на земле Боливии.

В резервации средневековья

Ночью было холодновато, правда? Вот бы нам сюда кусочек Чако.

Старик поставил на стол две чашки дымящегося черного кофе.

— А нам там как раз и не хватало немножко этого нашего холода.

— Вы были в Чако?

— Всю войну, сеньор. Почти до самого Асунсьона я дошел по тем проклятым лесам, но после парагвайцы показали нам где раки зимуют! Добрая половина наших погибла там от жажды и зноя. Мы люди непривычные к низинам и комарам, жара изнуряла нас. Было нас немало, да только оружия у нас не было. Вначале-то мы парагвайцев гнали, шапками закидывали, а потом, на Паране, нас встретили пулеметы…

Утреннее солнце озарило лоскутки полей на недалеком склоне гор.

— Скажите нам, амиго, что же может расти на этих полях? Ведь тут сплошные камни да песок!

— Хвастаться, конечно, нечем, особенно сейчас, в самые голодные месяцы. А так собирают какую-нибудь корзину картофеля и горсть овса. Там, за холмом, немного пониже, есть даже кукуруза. Но и это не спасает от нищеты. Почти весь урожай управляющий продает в Потоси.

— Разве эти поля не собственность индейцев?

— Что вы, сеньор! Вся долина принадлежит какому-то пасеньо. Люди его тут и в глаза не видели. Хозяйством его ведает управляющий. Но и он приезжает из Потоси только изредка, а все остальное взваливает на надсмотрщиков. На хозяина здесь работают четыре дня в неделю. Остаток недели дается людям на обработку того клочка земли, который они получают на житье за свой труд. Это как раз и есть вон те заплаты наверху…

— Им все же платят, вероятно, за четыре дня работы?

— Что верно, то верно. Два года назад платили еще двадцать сентаво в день, но теперь вышел закон, и по нему люди должны получать сорок. В том числе и девушки, которые прислуживают управляющим.

— Но это всего-навсего один боливиано шестьдесят сентаво за неделю работы! На такие деньги не купишь даже шнурков для ботинок…

— Гм, это правда. Но ведь они их и так не покупают. Зачем им шнурки? Разве вы видели рабочего с финки в ботинках? На ботинки им не заработать за всю жизнь!

— Но скажите, почему же они в таком случае не уходят в город, на рудники или просто куда-нибудь пониже, на плантации? В любом другом месте им было бы лучше.

— Этого сделать нельзя, сеньор: уйти без согласия хозяина они не имеют права. Иногда, впрочем, бывает, что они и взбунтуются, но против них из города посылают войска, и опять все остается по-старому.

Не хотелось верить этому ветерану с пограничной станции Искаячи. Не хотелось верить, что в середине XX века в государстве, имеющем республиканскую конституцию, депутатов и избираемого президента, еще может существовать столь неприкрытая, явная форма феодального крепостничества. Но за несколько дней на многих ярких примерах мы убедились, что это именно так.

На восточных склонах Кордильер, в отдаленных уголках провинции Кочабамба, в Юнгасе и на равнинах вокруг Сукре большая часть плодородных земель находится в руках финкеро — крупных землевладельцев, чьи хозяйства ведут оплачиваемые ими управляющие. Индейцы, сплошь и рядом неграмотные, в большинстве своем даже и не подозревают, что унизительный крепостнический труд давно отвергнут почти во всем мире. За гроши поденщины и за клочок арендованной земли они гнут спину на господских полях по четыре дня в неделю, а их дочери целыми неделями поочередно прислуживают в доме управляющего. В результате этой «службы» появляются десятки незаконнорожденных детей. Об этом явлении в Боливии говорят, как о чем-то совершенно обыденном, как о само собой разумеющейся части жизни.

Обязательное школьное образование в Боливии установлено законом. Но буква закона превосходно уживается с поразительным правительственным заявлением о 85 процентах неграмотных жителей. Объяснить подобное положение не представляет ничего трудного. На финках дети работают вместе с родителями.

Мы встретились с одним нашим земляком, который в начале войны бежал от нацистов в Боливию и занял здесь место управляющего крупным поместьем. Вскоре он сроднился с индейцами и стал по вечерам учить грамоте маленьких и взрослых крепостных. Хозяин узнал об этом лишь спустя много месяцев и тотчас же выгнал управляющего. Земляк наш защищался руками и ногами, но финкеро был неумолим.

— Думаете, я сам не мог бы построить здесь школу? А кто бы тогда стал работать на моей финке? Они бы прочитали в газетах, что в первом же городе можно найти лучший заработок, и тогда мне не удержать их даже парой коней!

Однако, несмотря на все препоны и рогатки, здешние крепостные все больше и больше узнают о том, что в других странах мира труд людей оплачивается по-настоящему, что они зарабатывают на то, чтобы есть досыта, кормить и одевать своих детей и жить в каменных домах. Они узнают о радио и кино, о детях, которые ходят в школы, и о людях, которым благодаря образованию и рабочим организациям не приходится гнуть спину перед такими людьми, как их финкеро и управляющие.

Иногда в горах вспыхивают костры, нагоняя на помещиков смертельный страх. Эти костры разгораются, охватывая все пламенем стихийного восстания. Господские усадьбы превращаются в пепел, зачастую погребая под собой и управляющих и их помощников. Но вот горечь и ненависть, накопленные годами, иссякают, и тогда наступает беспомощность. Что же дальше? Небольшой отряд солдат затопчет последние искры восстания, придет новый управляющий, крепостные вернутся на поля и станут получать за день работы вместо двадцати — сорок сентаво.