Большой пожар - Владимир Маркович Санин

сих пор делает телевидение. Вопрос, конечно, спорный, на своей правоте не настаиваю, но детская душа легко ранима, зрелища с кровопролитиями и убийствами действуют на нее крайне возбуждающе. Героическим прошлым, конечно, гордиться можно и даже необходимо, но делать это надо тактично. Пусть Андрейкино поколение растет веселым и раскованным, пусть каждый увлекается не тем, что ему навязывают озлобленные мастодонты, а тем, что нравится – одному хор Пятницкого, другому рок-ансамбли, пусть наслаждаются долгожданной сегодняшней свободой выражать мысли вслух, а не под одеялом и, что чрезвычайно важно, думают не о будущих войнах, в каковые я не верю, а о будущей прекрасной и удивительной жизни, полной радости и смысла. Я горячо мечтаю, что к тому времени, когда шкету стукнет восемнадцать, всеобщей воинской обязанности у нас, как и во всем мире, больше не будет и Андрейка осуществит то, к чему весело и успешно шел его погибший дед: станет высокоинтеллигентным и порядочным человеком. И лишь тогда, когда я в этом буду убежден, только тогда – ни на один день раньше! – разрешу себе откинуть копыта и честно признаться, что уже больше не конь.

Один за другим три звонка. Сначала звонит Степан и портит настроение: завтра с утра я свободен – он, Тоня и Андрейка едут к маме на пироги, у нее именины. Шкет тоже расстраивается: на завтра у нас планировалось кино, кафе «Мороженое» и кормление уток в близлежащем пруду, а бабушка не знает ни одной сказки и умеет только целоваться. Второй звонок – возвращается домой дочка, очень голодная и мечтающая о жареной картошке. Третий – панический, от Птички: ее коллеги Невзоровы попали в беду, я срочно требуюсь для совета. Птичка и сама могла бы позвонить Косте, но лучше, если это сделаю я.

Я жарю картошку и котлеты, встречаю и кормлю Антошку, даю наставления по Андрейке, прощаюсь и топаю к Птичке.

Как меня незаслуженно облаяли

Уже по дороге я вычислил, что между Костиным и Птичкиным звонками имеется какая-то связь: он изловил грабителей, у Невзоровых большая беда, срочно требуется выходить на Костю. Напрашивался вывод: Невзоровых ограбили, а у них было что грабить, и прежде всего – великолепнейшая библиотека, в которой мне иногда дозволялось рыться, а также Елочкина импортная техника с доброй сотней кассет, среди которых штук десять с Окуджавой и Высоцким… А почему на Костю должен выходить я, если Птичка знает его как облупленного? Ладно, чего тратить серое вещество, сейчас все выясню.

Невзоровых я узнал не сразу: Василиса Ивановна была до невозможности заревана, а Юрий Сергеевич возлежал на диване с мокрым полотенцем на лбу, кривя рот и исторгая тяжкие вздохи. Не иначе как библиотека! Все свои немалые доходы Невзоровы тратили в основном на книги, причем не на какие-нибудь сверхмодные, вроде «Зарубежных детективов» и Пикуля, а на старинные издания по истории, искусству и философии, не каждую такую книгу на всю мою пенсию купишь. А супруги были именитые: Юрий Сергеич – членкор, известнейший хирург по потрохам, а Василиса Ивановна пусть не известнейшая, но все-таки популярная специалистка по нервам и радикулитам. Пользуясь таким ценным знакомством, я, как и Птичку, обильно снабжал Невзоровых пациентами, от которых супруги имели гонорар в виде сердечного спасиба и рукопожатий, каковыми и удовлетворялись, в отличие от нашего водопроводчика Григорьева – тот в ответ на подобную благодарность скромничал: «Спасибо много, мне достаточно трояка». Словом, Невзоровых я уважал, бывал у них с Птичкой в гостях, всякий раз обмирал при виде книжных шкафов и любовался главным сокровищем семьи – девятиклассницей Елочкой.

– Библиотека? – шепотом спросил я Птичку.

И тут же получил сильнейший удар обухом по голове; какая там, к черту, библиотека – Елочку арестовали! Увидев мою разинутую пасть, Василиса Ивановна заревела с новой силой, Юрий Сергеевич стал дергаться, Птичка с валерьянкой заметалась между обоими… Елочку арестовали! Красу и гордость школы и всего микрорайона! Юное чудо природы, походка, красота, улыбка – ну вылитая Оля Мещерская из бунинского «Легкого дыхания», подростки поголовно балдели, да и не только они: даже такой долгожитель, как я, при виде Елочки с хрустом распрямлял плечи и мысленно сбрасывал с них лет сорок. Пела, танцевала, играла в теннис, училась на пятерки, всеми любимая и обожаемая… Обухом по голове!

Прикрикнув на коллег и обязав их не раскрывать ртов, Птичка усадила меня в кресло и изложила суть дела.

В последнее время к Невзоровым зачастили в гости трое студентов, Елочкиных партнеров по теннису, скромных и воспитанных, из хороших семей. Невзоровым нравилось, что студенты вовлекают Елочку в интеллектуальные беседы о литературе и искусстве, с неподдельным уважением относятся к ее не по возрасту зрелым суждениям, водят ее на самые дефицитные спектакли. Словом, все было пристойно, чистая юношеская дружба, ну а если имела место и влюбленность, что в этом плохого? Оказалось: фальшь, обман, лицемерие, подлость! Эти трое мерзавцев, забив Елочкину голову комплиментами и лестью, вовлекли впечатлительного, романтичного полуребенка в преступную деятельность и сегодняшним ранним утром, воспользовавшись тем, что Невзоровы на ночном дежурстве, проникли в квартиру уехавших на дачу соседей по лестничной клетке. Сработала хорошо скрытая сигнализация, мерзавцев, распивавших чужое шампанское, арестовали, но весь ужас в том, что вместе с ними увезли и Елочку, и сейчас дитя сходит с ума где-то в милиции, и вся надежда на Костю, у которого большие связи.

Уже до начала Птичкиного монолога я сообразил, что Елочка и есть та пятнадцатилетняя девочка, которая выбила Косте злосчастный зуб – вывод, для которого большого ума не надо, равно как для другого неприятнейшего вывода: зуб сильно осложняет дело. Милицейские нравы известны: хватай и вяжи; наверняка ребенка оскорбили, вынудили к самозащите, но милиционеры – народ мстительный, такого в протокол понапишут…

Птичка пояснила, что звонить Косте не решилась, разговор не телефонный, а покинуть Невзоровых не могла, дважды из обморочного состояния выводила. Я обругал всех троих гнилыми интеллигентами – нашли время для страданий! – позвонил Косте, велел ему не выходить из кабинета, услышал в ответ какое-то невнятное бульканье, с трудом отлепил от себя воскресших от надежды супругов и попер в отделение. При мысли о том, что Елочка может сидеть в одной камере с воровками и проститутками, я перешел с рыси на галоп и ворвался в Костин кабинет взмыленный.

Костя побулькал во рту, выплюнул какую-то жидкость и радостно провозгласил:

– Привет, Квазиморда!

– Откуда знаешь?

– Елизавета Львовна рассказала, можешь предъявить встречный иск за оскорбление своей светлой личности.

С этими словами