Большой пожар - Владимир Маркович Санин

Не дадите кы-шы-лек!

Мы проткнем вам пу-зо!

И, как из арбуза,

Из вас брызнет сок!

Отдавайте кышылек!

Отдавайте кышылек!

Кышылек! Кышылек! Кышылек!

Девчонки подпевают, прыгают и смотрят на Андрейку с обожанием, примерно так, как более взрослые особи на популярного артиста Боярского. В детском саду шкет тоже атаманствует и принимает поклонение как должное. Подходят мамы, явно расположенные к Андрейке, и начинается сюсюканье.

– Ишь, вытянулся, – щебечет одна, гладя Андрейку по вихрастой голове, – жених у вас растет, Григорий Антоныч! Вот тебе, атаман, три невесты – выбирай!

Опасность я чувствую нюхом – фронтовая привычка. Память у шкета отменная, наслышался он всякого, и это всякое в разговорах со взрослыми может выплеснуться самым неожиданным образом. Сейчас бы увести его подальше, но и мамы, и девочки вытянули шеи, как богини у Гомера в сцене искушения Париса.

– Глаза разбегаются, – шепотом подсказываю я, – все хороши…

Андрейка пренебрежительно сплевывает:

– Вот еще, они некрасивые.

Весь женский контингент обиженно поджимает губы. Я делаю страшные глаза, но Андрейка не обращает внимания.

– Знаток! – говорит одна. – От горшка два вершка, а разбирается, кто красивый, а кто некрасивый.

– Королева ему нужна, – иронизирует другая, – смотри, вообще без невесты останешься!

– Не останусь. – Андрейка кивает на меня. – Антоныч говорил, что этого добра у нас навалом.

Смутно вспоминая, что я действительно когда-то такое брякнул, хватаю шкета за руку и трусливо ретируюсь, теряя на ходу амуницию. Вослед летят неодобрительные реплики, сразу кучу врагов нажил. Начинаю душеспасительную беседу.

– Ну и подвел ты деда, приятель! – сердито упрекаю. – Сколько раз было сказано: настоящий мужчина никогда не должен обижать женщин и девочек. Даже если тебе показалось, что они некрасивые, – либо просто смолчи, либо похвали.

– Значит, мне нужно врать? – торжествует Андрейка. – А сам меня учил, что я должен говорить правду! Значит, ты меня обманул!

К этой примитивной демагогии я привык, он меня ловит на ней три-четыре раза ежесубботно. И я терпеливо рассказываю ему о рыцарском отношении к женщине, ссылаясь на самые высокие авторитеты: братца Кролика, братца Верблюда, Буратино и комарика, защитившего Муху-цокотуху. Женщины, внушаю я, так устроены, что им обязательно нужно говорить приятное, тогда они будут в хорошем настроении, а это исключительно важно, потому что тогда в хорошем настроении будут и мужчины, то есть всем будет хорошо, как в раю.

– Теперь я понял, – искренне говорит Андрейка. – Мне нужно пойти и извиниться, да?

– Именно так, – радуюсь я своему педагогическому успеху.

– Но когда папа извиняется перед мамой, – хитрит Андрейка, – он покупает ей конфеты или цветы. Значит, ты должен купить мне эскимо, а я дам им полизать.

– Скупердяй! – возмущаюсь я. – Ты каждой девочке в знак извинения должен преподнести эскимо.

На том ударили по рукам. Восстановление дипломатических отношений обходится в целковый, но рыцарская честь Андрейки восстановлена. Он рассказывает девочкам про братца Кролика, играет с ними в Буратино и Мальвину, подхалимски говорит мамам, что он плохо рассмотрел, а на самом деле их дочки очень красивые. Словом, мамы снова в восторге, наперебой его хвалят, и Андрейка пыжится от гордости. Тут бы мне вновь проявить бдительность, да у самого от гордости в горле сперло, поздно спохватился.

– Я всегда буду говорить вам приятное, – обещает мамам Андрейка, – даже если это неправда, как сейчас. Тогда у вас будет хорошее настроение, и все взрослые дяди будут вами довольны!

Не дожидаясь реакции онемевших от оскорбления мам, я снова увожу шкета, упрекаю его за глупость, он, в свою очередь, уличает меня в обмане, мы ругаемся, миримся и идем играть в шахматы.

Конечно, что говорить, я был бы доволен, если б Андрейка в свои почти что пять лет проявил фантастические способности и разносил бы меня вдребезги, но шахматного вундеркинда из него не получилось: ходы знает, но сколько-нибудь осмысленно двигать вперед свою армию не умеет и зевает немилосердно. По зрелом размышлении, я этим обстоятельством даже доволен и радуюсь, когда во время партии он вдруг начинает следить за полетом мухи, восхищается ее стремительными зигзагами и допытывается, почему человек не может летать. Я уже установил, что интерес к живым существам, начиная от жучков и паучков и кончая слонами и китами, у него выше, чем к абстрактным играм, и это, на мой взгляд, хорошо: на жизнь, по моему глубочайшему убеждению, следует зарабатывать работой, а не игрой в деревяшки. Помню, года два с лишним назад, когда я зимой выгнал муху через форточку на улицу, он жутко расстроился: а вдруг она там замерзнет? Еле его успокоил: у мухи на улице есть теплый домик, там она живет и кормит детишек всякими лакомствами. Может, будет зоологом-биологом?

Мы полдничаем и долго беседуем, главным образом о животных, о жизни вообще. Я рассказываю разные истории, не просто развлекательные, но и со смыслом: что хорошо, а что плохо, какой поступок следует считать благородным, а какой отвратительным. Например, жадность – это отвратительно; если папа в понедельник дает тебе в детсад горсть конфет, не жри сам, а раздай; слабого не бей, сильному обиды не спускай, взрослым не дерзи – и тому подобное. Все это я излагаю на живых примерах, чтобы внук лучше понял и запомнил, потому что дети природным умом отлично чувствуют, где пустое назидание и фальшь, а где искренность и правда. Самое важное – мы беседуем на равных, и за то, что я не сюсюкаю, серьезно отвечаю на вопросы, не угождаю прихотям и не целуюсь (разве что когда он спит), Андрейка – это без хвастовства – предпочитает общение со мной любому другому.

По-настоящему сильное потрясение он испытал в жизни одно: когда узнал, что дед я ему не родной, что мама его тоже мне дочь не родная, но произошло это с год назад и понемногу сгладилось. Большую роль в том, что сгладилось, сыграли старые фотокарточки, на которых не различить, где я, а где Андрюшка, а также то, что Антошка любит меня, как отца, и называет «папуля». Но период, скажу честно, был тяжелый, хорошо, что он позади.

О войне я стараюсь ему не рассказывать, особенно о боях, в которых мы с Андрюшкой принимали участие. Война травмировала и наши тела, и наши души, и если моим фронтовым товарищам и мне до конца дней суждено дергаться и стонать во сне, схватываясь в рукопашной и увертываясь от наползающих на тебя гусениц, то тем, кто нам наследует, необязательно настойчиво и энергично напоминать про эти ужасы, как это до