Марлена де Блази - Тысяча дней в Тоскане. Приключение с горчинкой

3. Долина уцелела, и мы печем хлеб

Десятичасовой бриз доносит запах зеленой молодой пшеницы. Фернандо распевает на весь луг:

— Ogni giorno la vita e una granda corrida, та la notte, no. Каждый день жизни — великая битва, но ночи, ах, ночи!

Я готова поклясться, что овцы слушают его, так притихли они на время его утреннего неаполитанского концерта. Я тоже слушаю. И подпеваю ему:

— Gia il maltino е ип ро grigio se поп се il dentifricio, та la notte, no! Утро мрачнеет, если нет зубной пасты, но ночи, ах, ночи!

Барлоццо опоздал к началу работы, но Фернандо после недели его терпеливых наставлений и сам справлялся с цементом: замешивал-намазывал-разравнивал-выкладывал кирпичи, возводя стены, которым предстояло окружить дровяную печь. В иные дни Барлоццо вовсе не приходил, и ясно было, что он пропускает работу с умыслом, что он чувствует, как хочется Фернандо самому справиться с первой в жизни работой руками. Доказательство: меня едва терпели на строительной площадке. Мои функции сводились к подай-принеси, а мой муж тем временем с восторгом убеждался, что у него есть руки и что они отлично могут творить. Я радовалась за него, но мне надоедало сидеть на корточках, дожидаясь очередного приказа подать лимонад или бумажное полотенце. И я позволила себе тратить эти утренние часы по-своему.

Первым делом я сменила свою тосканскую униформу. С самого приезда я все время носила рабочие сапоги, шорты-хаки и футболки, надоевшие дочери. Хоть я и наслаждалась сельской жизнью, такой крестьянский наряд меня не устраивал. Я соскучилась по сандалиям и костюмам, по блузкам и шелестящим юбкам. Мой летний гардероб напоминает костюмы Мими из «Богемы». Тафта, кружево и тюль, кринолины, голубые льняные пиджаки с длинными басками, тот же костюм из шоколадного шелка и шляпы, которые можно натянуть на мои слишком густые волосы. Романтическая коллекция, в основном от Ромео Джигли. Легкость его нарядов уравновешивали несколько старомодных вещиц сороковых годов от Нормы Камали. Я предпочитала не замечать нескольких откровенно «приличных» платьев. Венеция разжигает все страсти, в том числе страсть к нарядам. Казалось вполне уместным бродить в тени ее калле в шелестящей кружевной юбке, умерив ее барочную пышность обтягивающим свитерком с высоким горлом и подобрав волосы в тугой узел, заколотый под затылком. А на палубе кораблика, бороздящего полуночные звездные воды рядом с вырастающими из лагуны мраморными дворцами, женщина отлично чувствует себя в бархатном плаще с капюшоном, развевающемся на холодном черном ветру. Появление в здешнем баре в том же плаще вызвало бы скандал. Я бы чувствовала себя одетой для маскарада на Хеллоуин. Но и прямые синтетические юбки чуть ниже колена с прямыми блузами и туфлями с ремешком вместо задника — наряд моих нынешних соседок — не мой стиль. И вести сельскую жизнь, упаковавшись в джинсы, я не желала — может, в джинсах кому-то и уютно, только не мне.

Порывшись в шкафу, я выбрала тонкое шелковое платье в оранжевых и розовых розах. Косой крой, мягко облегающая спинка, юбка с расширением ниже колена и длиной до середины икры. Мне нравилось, как оно повторяет мои движения, словно вторая кожа. Я решила носить его со старыми рабочими сапогами — не только из опасения растянуть лодыжки на здешних косогорах, но и из любви к контрастам. Утром я добавлю к платью кардиган, большую соломенную шляпу и старые темные очки от Шанель. Днем буду повязывать поверх длинный белый фартук, чтобы стряпать и печь. Вечером уложу волосы, украшусь ожерельем и надушусь «Опиумом». А перед сном сниму платье через голову, вдыхая запах солнца, смешанный с собственным запахом, простирну в раковине, как белье, с мускусным гелем для душа, отожму и повешу сохнуть на последнюю оставшуюся у меня вешалку для шелка. К утру оно будет сухим. Мне понравилось, что не надо будет думать, что надеть, — платье с розами на все лето, и ничего другого не надо.

Следующий пункт моего персонального расписания требовал составления рабочего плана. Как бы нам ни хотелось запереть дверь конюшни перед всеми обязанностями, от которых страдал Фернандо в своем банке, мне приходилось поддерживать какую-то дисциплину. Теперь, когда он наслаждался положением свежеиспеченного пенсионера, пришел мой черед трудиться. Первая моя книга, написанная в Венеции, была смесью мемуаров и рецептов с эпизодами путешествий по северной Италии. Ее уже пустили в печать, к концу осени она должна была выйти, и я пока ничем не могла ей помочь. Но тем временем я заключила контракт на вторую книгу — в том же формате, но посвященную восьми южным областям Италии. Восемнадцать месяцев, отпущенные на сбор материала и написание, казались вечностью, но я знала, какие шутки играет время. Пора было взяться за составление плана поездок. Перспектива меня радовала, но пока что я больше склонна была запихнуть все это под нашу желтую кровать и просто пожить жизнью Тосканы. Однако не могла. Мне не хотелось изменять нашему восстанию против системы, но на мне еще висели несколько мелких обязательств перед клиентами из Штатов: информационные бюллетени для группы калифорнийских ресторанов, разработка меню и рецептов для других и, напоследок, идеи и развитие недавно начатого проекта в Лос-Анджелесе. Если совсем честно, я была от всего этого в восторге и радовалась заработкам, которые помогут нам не залезать слишком глубоко в наши тощие карманы.

Я взялась устраивать в нашей конюшне, напротив камина, нечто вроде рабочего кабинета. И Барлоццо, словно борзая, взявшая след зайца, уже протиснул свои старые кости в дверь.

— Ti serve ип тапо? Нужна помощь? — интересуется он, глядя на пук компьютерных проводов у меня в руках. Князь уже понял, что я не слишком лажу с двадцать первым веком. — Я думал, ты будешь записывать свои рецепты и истории гусиным пером на пергаменте.

— Компьютер у меня работает пишущей машинкой. И только. Все более сложные функции я оставляю Фернандо. А вы где так навострились в этих делах? — удивилась я.

— Не знаю, навострился ли, но уж точно знаю больше тебя, — съехидничал он. — Кроме того, все инструкции на итальянском, а читать я умею. Ты занимайся своим делом — украшай. Наверняка в доме еще осталось место для каких-нибудь оборок или салфеточек.

И зачем он так упорно цепляется за этот образ вредины? Я покачиваю головой и прячу смешок. Непременно ему надо скрывать доброту за татарским лицом и голосом. Я достала из сундука шторы. Тяжелая желтая парча, если верить торговцу, у которого я ее купила на ярмарке в Ареццо, когда-то висела в театре или в часовне. Я подвешиваю их на чугунный стержень с деревянными наконечниками в форме ананасов, поперек двери в конюшню. Ткань расправляется. Три полосы по шесть футов шириной, длина вдвое больше, излишек длины стекает масляными лужами на каменный пол. Я подбираю одну полосу к краю двери, закрепив длинным куском красного бархатного шнура, и завязываю его превосходным савойским узлом. Толстая ткань отгораживает солнце, но впитывает его цвет, и маленькая комната озаряется тусклым золотым сиянием. Князь молчал все это время и теперь молчит, сидя на корточках, и только его улыбка говорит, что он оценил эту красоту.