Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Подошли вездеходы, мы обсудили с водителями дальнейший план действий, запустили двигатели и по пробитой гусеницами дороге порулили к «Молодежной». Один тягач шел впереди нас, два других — у крыльев. С этим эскортом мы пришли на верхний аэродром. От той погоды, которая нас встретила утром, не осталось даже намека — ветер резко усилился, так что мне с огромным трудом удалось зарулить на стоянку. Антарктида словно решила показать нам весь свой звериный оскал — пока крепили самолет, чехлили двигатели, доставали свои нехитрые пожитки, вой ветра перешел в какой-то глухой, утробный рев. Его порывы валили с ног, и нам ничего не оставалось, как попытаться прорваться на вездеходах в «Молодежную». Ехали бесконечно долго, казалось, вот-вот пурга поднимет в воздух тягач и сбросит с барьера в океан. Оставалось лишь положиться на волю и мастерство водителей.

... Как только приехали и выгрузились, я пошел к руководителю полетов Юре Шахову. Поговорил с ним, потом с теми ребятами, которые остались живы после падения Ил-14. Зашел в санчасть. В отдельной палате лежал второй пилот Юра Козлов. Это невозможно объяснить, но на его лице я уловил печать смерти, хотя до этого никогда не видел умирающего человека. Попытался как-то поддержать его, говорил добрые слова, просил потерпеть, пока вывезем его на Большую землю... Он, несмотря на то, что его мучила боль, глазами попытался успокоить меня. Я ничего не спрашивал о катастрофе, мне это почему-то показалось верхом бестактности, да он и не смог бы ответить, если бы даже захотел. Он умер через несколько часов, ночью. Когда произвели вскрытие, весь череп был размолот — врачи, вообще, были поражены тем, как он прожил больше суток. Сердце ушло от удара вправо, легкие сорваны, все внутри разбито... Юра был рослый парень, поэтому его бросило вначале на колонку штурвала, а потом он головой ударился о приборную доску. Володя Заварзин в этом полете пилотировал Ил-14 в правом кресле. Он был пониже Козлова, ударился головой в «рог» штурвала и погиб мгновенно. Бортмеханик Виктор Шальнов упал на центральный пульт управления. Его вытащили, уложили в вездеход, но он умер по дороге к станции. В критическом состоянии доставили в санчасть радиста Тарифа Узикаева. На этой машине его рабочее место было расположено дальше, чем обычно, за гидроотсеком. Его кресло, как и кресло Заварзина, сорвало с места, самого же Тарифа бросило в проем кабины пилотов, смяло ему половину лица, сверху на него свалились радиостанции. Штурман сломал ногу, получил множество ушибов, но остался жив.

Очень серьезные травмы получили авиатехник Максимов и корреспондент из Ленинграда.

Из пассажиров больше всех пострадал Евгений Сергеевич Короткевич — перелом лодыжки, разбита голова, помята грудная клетка... Когда я пришел к нему, он не жаловался, не стонал, хотя врач предупредил меня, что те повреждения, которые он получил, больше чем средней тяжести. Первое, о чем он спросил меня: сможем ли мы выполнить летную программу экспедиции, потеряв экипаж Заварзина? Мощный терпеливый мужик, он не раз в своей жизни попадал в критические ситуации, но всегда у него на первом месте были интересы дела. Вот и теперь он беспокоился о живых — ведь на нем, как на начальнике 24-й САЭ, лежала ответственность за жизнь сотен людей, за их безопасность, за то, сможем ли мы, несмотря на тяжелейшую потерю, выполнить задачи, ради решения которых и послали нас сюда. Я обрисовал картину, прямо скажем, нерадостную, которая складывалась в авиаотряде, но сказал, что постараемся сделать все, что сможем, чтобы выполнить программу САЭ.

Наутро Антарктида сияла. Стояла тихая, ясная погода, в бездонном голубом небе висело радостное солнце. За ночь ураган ушел, зацепив лишь краешком крыла наш район. Но, по-моему, никто в «Молодежной» даже не заметил всей этой красоты. На душе каждого было тяжело и грустно. Всех мучил вопрос, где и как хоронить погибших. Ответ на него должна была дать Москва, а до этого мы даже не могли предать товарищей наших земле Антарктиды.

Но оставались раненые, которых срочно нужно было доставить в хороший госпиталь на Большой земле. И снова я пожалел, что нет у нас самолета, способного решить эту задачу. История с Сухондяевским так никого ничему и не научила. Мы перебрали с Короткевичем все возможные варианты, но поблизости никаких наших морских судов не было, а возвращать корабль, который ушел от «Молодежной» две недели назад, нет смысла — слишком много уйдет времени на его переход сюда. Решили вызывать американский самолет — LC-130 «Геркулес». Он не заставил себя долго ждать, пришел в санитарном исполнении — с необходимым оборудованием, медикаментами, с бригадой врачей. Все они были одеты в комбинезоны, и я не сразу распознал, что среди них есть даже одна женщина. Небольшого росточка, милое лицо... Пострадавших быстро погрузили в самолет. Я английский язык знал совсем плохо, женщина-врач русским вообще не владела, и все же нам как-то удалось с ней объясниться — беда сплачивает людей. Она успокоила нас, пообещала, что ребят доставят в лучшие клиники Новой Зеландии. И точно: уже через несколько часов мы получили сообщение о благополучной посадке «Геркулеса» в пункте назначения и доставке наших раненых под присмотр самых квалифицированных врачей. Короткевич улететь отказался наотрез, хотя настаивали на его эвакуации. Экспедицию он не бросил, хотя и мог.

Теперь надо браться за тяжелую и сложную работу по расследованию катастрофы. В «Молодежную» уже пришли десятки телеграмм из МГА, УГАЦ, из отряда, на которые надо было что-то отвечать. Не знаю, по какой причине, но в эти дни отменили все личные контакты участников САЭ с Большой землей. Может быть, потому что объем служебной переписки нарастал с каждым часом, как снежный ком: первая катастрофа советского самолета вызвала резонанс во всем мире, американские спутники отсняли разбитый Ил-14, по телевидению всех континентов показали сюжет об этой трагедии. На меня посыпались грозные окрики: «Почему не выставили охрану? Почему не оцепили район падения? Почему появились снимки упавшей машины?!» Это меня взорвало. Как появились?! Пока я летел из «Мирного», на месте трагедии побывали все, кто находился в «Молодежной», а те, у кого был фотоаппарат, естественно, отсняли все, что хотели. Я что, должен теперь отнимать у них фотопленки? Позже многие ребята принесли по просьбе Короткевича и снимки, и негативы, что помогло нам в расследовании. Да и откуда я мог взять охрану места катастрофы, если бы даже захотел? Люди занимались своим делом, ведь работу никто не отменял.

Шляхов с «Дружной» не прилетел. Сезон только начинался, и на него, как на командира отряда, обрушилась лавина организационных проблем — экипажи Ан-2, Ил-14, вертолетов разбросаны на огромной территории, и отладить их работу в короткие сроки не так-то