Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц
Ветер легонько шевельнул их волосы. Где-то высоко сорвался один лист, покрутился и лёг между их ладонями на кору - маленький знак для тех, кто умеет слушать.
А чуть в стороне, на крыше сарая, Гроза и Милаш болтали ногами в пустоту, наблюдая за дубом, как за сценой, где сейчас решается то, что взрослые почему-то всегда называют “судьбой”, хотя на самом деле это просто выбор, сделанный вслух.
- Они там что, ругаться пошли? - попытался пошутить Милаш.
- Если бы ругаться, - фыркнула Гроза, - ветки бы тряслись сильнее. Это они… договариваться учатся. Хуже любого боя.
Мальчишка всмотрелся внимательнее и вдруг понял, что у него внутри не пустеет - а наоборот, как будто расширяется место.
"У меня не отнимают дядю, - медленно пришло осознание. - Наоборот. Добавляется ещё один человек к нам".
- Я всё думал… - сказал он глухо. - Если у дяди будет своя семья, я буду лишний. А теперь… кажется, получилось наоборот.
- Конечно лишний, - лениво отозвалась Гроза. - Будешь лишний едок, лишний нос, лишний свидетель, как взрослые умеют делать вид, что они серьёзные, когда им страшно.
И, помолчав, добавила - уже тише:
- И это хорошо.
Ночь понемногу стягивалась над деревней. Где-то далеко в лесу ответил короткий, уверенный вой - не зов и не приказ, просто напоминание: "Я есть". И Гроза впервые услышала в нём не клетку, а фон - как ветер, который не владеет тобой, но рядом.
Позднее, когда совсем стемнело, у дуба снова собрались.
Не специально - просто так вышло, будто кто-то невидимый позвал.
Радомир и Мирослава стояли рядом - уже не как два человека “по договору”, а как двое, которые приняли решение и теперь привыкают к его весу.
Подошли старшие: мать с отцом Радомира - сдержанно; дед с бабкой - как два старых корня, проверяющих, не надломится ли новый побег; отец Мирославы и Авдотья - без прежней настороженности; Гроза с Милашом - с очень заинтересованными лицами.
И вот тут все взрослые, как по одному заговору, решили сделать то, что умеют лучше любой магии.
Отец Радомира - тот самый, который обычно говорит так, что в сарае молоты сами выстраиваются по росту, - посмотрел на сына долго, прищуренно. Потом перевёл взгляд на Мирославу. Потом снова на сына. И, не выдержав, выдохнул:
- Ну и какого… лешего вы столько времени молчали? Язык вам для красоты дан, что ли?
- Пап… - начал Радомир, но тут его добили.
Бабка упёрла руки в бока, как будто сейчас будет не разговор, а приговор с раздачей подзатыльников по расписанию.
- Правильно отец говорит.
Она ткнула пальцем в воздух, словно в каждого по очереди.
- Никто бы вас силком не сватал. Мы что, зверьё какое? Мы бы только посмотрели, поговорили, помогли, если б надо было. А вы тут устроили стенания, будто вас под дубом в цепь закуют.
Авдотья фыркнула, но по-доброму:
- Вы, молодые, иногда так мудро молчите, что потом сами себя пугаетесь.
Доброслава тоже не удержалась - вздохнула, но уже с улыбкой, которая обычно появляется у матерей в момент: "вот сейчас скажу мягко, но попадёт точно".
- Мы, между прочим, тоже переживаем. Сколько вам годов, а вы всё по одному, как два пня в разных концах леса.
Она покосилась на Мирославу:
- И ты тоже. Не думай, что если ты ведунья, то тебе можно жить одной "потому что так красиво". Одиночество - оно не подвиг, если оно от страха, а не от выбора.
Радомир стоял, слушал - и у него внутри то и дело вспыхивало: "ну да… ну да…" - и сразу же: "а чего вы раньше молчали?!"
Но сказать он успел только одно - из упрямства, конечно:
- Отец, так ты же сам говорил, что через три недели после знакомства с моей мамкой женился.
Отец, не моргнув, кивнул так, будто это самый железный аргумент в мире.
- Так посмотри на неё.
И на слове "посмотри" он повернулся к Доброславе - и сделал это с таким спокойным восхищением, будто говорил не про женщину, а про весенний рассвет, который удачно случился у них в избе.
- Ягодка. Красавица. Мог бы, быстрее женился - чтоб не увел кто ненароком.
Доброслава чуть покраснела - не девичьей робостью, а тем самым смешным "ну хватит при людях", которое всё равно выдаёт: приятно.
- Я женился потому что влюбился, - добавил отец, глядя на Радомира уже строже. - А не потому, что род велел. Род может совет дать. А сердце - оно уже само решает, куда ему.
Радомир хотел было ответить, но упрямство не отпустило - он повернулся к деду:
- Погоди, дед. А ты? Ты ведь тоже… ну… - он кашлянул, подбирая слова, - ты ведь тоже на бабке женился не потому, что романтика, а потому что род засватал?
Дед рассмеялся тихо, как будто его попросили вспомнить то, что он сам себе до сих пор хранит под ребром.
- Засватал, - охотно согласился. - Только есть одна беда в твоей красивой версии.
Он кивнул на бабку, и в глазах у него вспыхнул огонёк, молодой и дерзкий.
- Мы с твоей бабкой с детства знакомы. Она мне ещё на ярмарке квасом в лицо плеснула. Я тогда понял: если не возьму - пропаду.
- Это был не квас, - строго поправила бабка. - Это ты сам влез куда не надо.
- Вот! - дед поднял палец, как победитель. - Видишь? До сих пор меня воспитывает. Так что да. Род засватал. Но я бы и без рода её нашёл. Ползком, если б надо было.
Радомир открыл рот… и закрыл.
Потому что из всего выходило одно: он сам себе надумал проблему и сам же бегал от неё, как от волка, которого никто не выпускал.
Мирослава рядом тихо усмехнулась.
Она посмотрела на Радомира, как смотрят на человека, которого любишь именно за то, что он упрямый, что твой человек.
Отец Мирославы всё это время молчал.
Не потому что не было слов - потому что слова у него всегда выходили редко,
