Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц
- Значит так, - спокойно сформулировал отец Радомира. - Дом родовой - здесь. Но дом самого Радомира в деревне, где живет Любава. Кузня - там. Но лес - не стена. Мирослава, - он впервые назвал её по имени, - ты сама скажешь, как тебе удобней делить дорогу.
Все взгляды повернулись к ней разом.
Она вдохнула. "Вот он, - отметила сама себе, - момент, когда можно снова спрятаться за “как скажете” или наконец сказать “как хочу я”".
- Я… - начала она, и голос дрогнул не от страха, от ответственности. - Могу жить с мужем. В деревне.
Она на секунду встретилась взглядом с Радомиром - и не отвела.
- Но без леса я… буду половиной себя. Я этого не хочу ни себе, ни вам. Я готова быть мостом. Но не доской, по которой ходят, пока не сломается. Мне надо хотя бы часть времени проводить в круге. Учить других, следить за тем, что мы уже начали.
Отец Мирославы осторожно вставил:
- Договоримся так: часть года - здесь, часть - в лесу. Не “убегаешь”, а по делу ходишь. Чтобы и там, и тут знали: ты не исчезла, а работаешь.
- И мы не станем делать вид, - добавила Авдотья, - что у неё нет своего дела. Такой союз и нужен: чтобы оба мира выигрывали, а не тянули её, как канат.
-Да и я могу с Мирославой в лес ходить, когда придет ее время. Найдется всегда кузнецу работа. Уж меха с наковальней там устроим.- Радомир взял невесту за руку, показывая, что отпускать от себя на долго ее не намерен. И если надо, сам за ней пойдет хоть на край света.
Бабка кивнула, подперев щёку кулаком:
- Главное, чтобы сами двое хотели. Мы-то, старые, можем сколько угодно плюсы считать. Если у вас внутри всё будет, как перевёрнутая корыта - пользы не будет.
Радомир почувствовал, как в груди распрямляется какая-то давняя, сжимающая железка.
Он посмотрел на Мирославу. Та сидела прямо, не пряча глаз и не бросая вызов - просто как человек, который знает цену своим корням и не собирается их рубить ради чужой красивой схемы.
Вечером, когда в доме поутих гул, а старшие занялись привычным - кто щи размешивать, кто косточки перебирать, кто звёзды считать через щёлку, а Гроза натирала пол после своих когтей- двое тихо исчезли.
Ни бабка, ни Авдотья их не окликнули. Это было настолько очевидно, что кричать "куда это вы?" казалось бы уже неприличным.
Они вышли за околицу.
Дорога была знакомой: той самой, по которой утром ходили к дубу - "советоваться" про имя для Милаша. Большой старый дуб стоял на пригорке, как седой страж. Под ним земля чувствовалась особенно - упругой, живой, будто сама помнила каждый разговор, сказанный на этой тропе.
- Ну здравствуй, - сказал Радомир дереву. - Кажется, на этой неделе у тебя смена без выходных.
Мирослава улыбнулась:
- Лес вообще редко отдыхает.
Они постояли молча. Ветви шуршали над головой. Ветер не бушевал - просто ходил кругами, принюхивался, как зверь, который решает: можно ли здесь не бояться.
Первой нарушила тишину Мирослава.
- Я… - начала она и поймала себя на том, что снова собирается говорить "по кругу". То есть: “лес решил”, “боги подсказали”.
Она вдохнула глубже.
- Я боялась, - честно сказала она. - Боялась, что, если соглашусь на смотрины, всё будет по их сценарию. Круга, старших, богов, кого угодно… только не по моему.
Радомир усмехнулся - немного криво, как всегда, когда говорил о важном.
- А я боялся, - ответил он, - что у тебя уже есть свой сценарий. Что круг тебе кого-то выбрал - такого же правильного, с травами, с лесом… а я тут со своим горном, как медведь на свадьбе.
Он пожал плечами, будто это было не сердце, а доска под локтем.
- Я себе в голове всё проготовил: “Она умная. Она сама знает. Ты, кузнец, не лезь”. И решил: лучше отойду и молча порадуюсь, если тебе будет хорошо. Даже если не со мной.
- Глупый, - сказала она тихо. Не злостью - теплом. - Я бы тебя за это всё равно догнала. И по макушке настучала.
Помолчала. Пальцы сами нашли шершавую кору дуба.
- Я не хочу жить так, как будто моя жизнь - мост для чужих союзов. Не хочу быть только “ведуньей круга”, “инструментом леса”, “частью большого узла”. Я хочу быть человеком. Женщиной. Рядом с кем-то… кто не будет меня за это считать меньшей.
Радомир опустил взгляд - на её ладонь, на кору, на то, как ветер тронул выбившуюся прядь у неё у виска - и вдруг понял, что говорит совсем без привычной защиты, без кузнечной грубоватости.
- А я не хочу жить с мыслью, что рядом со мной кто-то стоит только потому, что так удобнее роду и богам.
Он нахмурился, подбирая слова так, будто это не слова, а раскалённые заготовки - возьмёшь не так, обожжёшься.
- Если… ты согласишься быть со мной, я хочу, чтобы это было не из-за кругов и союзов. А потому что тебе со мной… хорошо.
Мирослава задумалась - не долго, но по-настоящему. Дуб над головой чуть шевельнул крону, как будто тоже прислушивался.
- Давай так, - сказала она наконец. - Если однажды мы поймём, что живём не своей жизнью, а по чужой воле… что наш союз - только чья-то удачная схема…
Она прижала ладонь к коре сильнее.
- Мы остановимся. Не разбежимся, как испуганные зайцы, а сядем и переделаем это под себя. Даже если придётся ругаться с половиной мира.
- Даже если с двумя половинами, - хмыкнул он. - Мне не привыкать: я и с князьями ругаться умудрялся.
Он тоже положил ладонь на ствол - рядом с её рукой, почти касаясь.
- Я обещаю не тащить тебя к наковальне, если ты сама туда не хочешь. А ты… не тащи меня в такие леса, из которых даже леший выход ищет по звёздам.
- Поздно, - улыбнулась она. - Ты уже там был.
- Я туда шёл за тобой, - спокойно ответил он. - И если придётся - ещё раз пойду. Но только если ты сама туда пойдёшь. Не кругом за шиворот затащенная.
Молчание на этот раз было
