Елена Бергман - Мир львинов

Варму очнулся в незнакомой темной пещере. Он лежал на боку на твердом каменном полу, со связанными за спиной руками. Ужасно болело раненое плечо, трещала голова. Едва слышно застонав, человек льва перекатился на спину.

— Очухался, наконец! — сказал чей то незнакомый голос.

Раздались быстрые, легкие шаги, и варах увидел уже знакомых «хвостатых» воинов. У одного левая рука висела на перевязи, второй заметно хромал.

Приблизившись, воины наклонились к пленнику и начали его разглядывать.

— Че пялитесь? — спросил их Варму и получил удар в ухо.

— Бить связанных нехорошо… — прохрипел он, чуть придя в себя. И получил новый удар — в живот. Было очень больно.

— Добавить? — предложил хромой. — Или хватит?

— Добавь… — попросил варах. — Люблю, когда меня бьют!

Хромой от души пнул его под ребра. Варму взвыл.

— Ему нравится! — обрадовался хромой, занося ногу для очередного удара, но воин с перевязанной рукой его остановил. — Хватит! — велел он. — Убьешь еще!

— Ладно, пусть еще поживет! — разрешил хромой.

Склонившись к пленнику, он спросил:

— Пить хочешь?

Варму хотел. Хромой дал ему несколько глотков из фляжки.

— Называй меня хозяином. — велел он.

— Обойдешься! — отрезал варах.

На этот раз его били долго, пока он не потерял сознание.

Вторично Варму очнулся уже развязанным. Он был так избит, что едва мог шевельнуться. Болело все — каждая мышца, каждая косточка…

— Охо-хо… — едва слышно прошептал варах.

Ему было худо.

Легкие шаги прошуршали по полу. С трудом повернув голову, Варму увидел юношу лет шестнадцати с неизменным хвостом на макушке. Юный воин подошел к пленнику и присел рядом на корточки. В его зеленых как у кошки глазах было любопытство.

— Ррррр. — зарычал на него Варму.

Юнец удивленно приподнял бровь.

— Живой? — спросил он.

— Нет, подох! — прохрипел варах и попытался приподняться. Тело отозвалось взрывом боли. Охнув, человек льва упал обратно и остался лежать.

Юноша фыркнул и встал.

— Для дохлого ты больно дерзкий! — заявил он, тряхнув хвостом. — Может, тебе добавить?

Варму невольно напрягся в ожидании удара, но юнец только хмыкнул.

— Боишься! — заключил он и удалился. Варах перевел дух — хоть кто-то его сегодня не бьет! Через поллучины юный воин вернулся. Швырнув на пол невыделанную шкуру зубра и скребки, он приказал:

— Хватит валяться, раб! Вставай — и за работу! И чтоб к вечеру закончил!

Варму недобро сощурился и показал зубы — он бы не притронулся к этой шкуре даже под страхом смерти!

— Я тебе не раб! — прошипел он.

Юнец пожал плечами и удалился, оставив пленника лежать. Больше вараха никто не беспокоил. Мучимый холодом и болью, избитый до полусмерти, Варму кое-как переполз на брошенную шкуру и затих. Ему было плохо. Постепенно боль утихла, и он уснул.

Когда человек льва проснулся, ему стало еще хуже. Колотил озноб, раненое плечо горело огнем.

Безумно хотелось пить. Застонав, Варму попытался повернуться на бок и не смог. Пробитое плечо отозвалось бешеной вспышкой боли. Почти теряя сознание, пленник затих. Он не знал, сколько времени пролежал так. Никто не приходил, и в конце концов Варму решил, что про него забыли.

Жажда начала сводить с ума. Собравшись с силами, раненый сначала перекатился на живот, потом встал на колени… Все кружилось перед глазами, в ушах шумело. Пришлось привалиться к стене и переждать, пока дурнота хоть немного отпустит. Отдышавшись, Варму на четвереньках пополз вдоль стены, то и дело останавливаясь передохнуть. В пещере, едва освещаемой единственнымм факелом было тихо, где-то капала вода. Пленник пополз на звук и вскоре добрался до небольшого, бьющего прямо из камня родничка. Вода в нем оказалась чистой и холодной, и пленник напился. Сразу стало лучше. Отдохнув еще немного, Варму сумел подняться на ноги. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота… В дальнем конце пещеры темнел выход. Держась за стену, пленник побрел к нему. Его шатало.

Пройдя буквально несколько шагов, он споткнулся обо что то и упал, сильно ударившись плечом. Дикая вспышка боли заставила его провалиться в темноту…

В третий раз Варму очнулся на чем то мягком. Лежать было хорошо и удобно, раненое плечо почти не болело. Рядом с ним сидел все тот же юнец.

— Привет, раб! — радостно оскалился мальчишка. — Ну ты и живучий!

Варму молчал.

— Ты глухой? — поинтересовался юнец. — Отвечай, когда с тобой разговаривают!

— Я не раб. — ответил ему варах. Ему вдруг стало все равно.

Юный воин окинул его долгим оценивающим взглядом и хмыкнул.

— Нет, ты раб! — заявил он. — Мои братья тебя словили!

— Поймали. — поправил Варму. — И от этого я не стал рабом!

Мальчишка растерялся и захлопал глазами.

— Ттоесть ккак? — промямлил он. — Тты же пленник?!

Варах кивнул:

— Но не раб! Не путай!

Юнец продолжал хлопать глазами.

— А есть разница? — наконец, спросил он.

Человек льва пожал плечами.

— Конечно, есть! Поймать-то вы меня поймали, а дальше? Работать на вас я не буду! Потому и не раб, а пленник! Понял?

— Ааааа… — протянул в конец растерявшийся мальчишка и почему-то покраснел. — Мои братья тебя заставят! — заявил он убежденно.

Варму прикрыл глаза и отвернулся.

— Иди, мальчик… — попросил он устало. — И передай своим братьям, что они придурки!

Юнец взвился, как от пощечины, занес было для удара сжатый кулак, но передумал и ушел.

— Обиделся. — усмехнулся про себя раненый. — Утя-мутя!

Мальчишка его забавлял.

Варму полежал еще немного и уснул — он все еще был очень слаб.

Долго спать ему не дали. Явились братья — злющие презлющие, в количестве аж трех штук.

Бесцеремонно стащив вараха с тюфяка, они снова принялись его бить. Человек льва терпел.

Притомившись, молодые воины швырнули пленника обратно и уселись рядышком. Они глядели на Варму.

— В отключке? — спросил тот, у которого была сломана рука.

— Не дождетесь… — прохрипел пленник, корчась от боли — били его на совесть.

Пришел юнец в сопровождении полной немолодой женщины с добрым лицом.

— Мама! — воскликнул он. — Я ж тебе говорил!

Женщина склонилась над варахом и покачала головой.

— Вы его убьете. — сказала она сыновьям. — На нем живого места нет! Прекратите немедленно!

И Варму преисполнился к ней благодарности.

Хвостатые воины смутились и покраснели, как подростки, под осуждающим взглядом матери.