Голос бездны - Ветер Андрей

– Серёжа, вы слышали новость про господина Брусова?

– Про которого из двоих?

– Про младшего, разумеется. Говорят, что он таки решил жениться.

– Умереть можно, – Лисицын состроил карикатурно-восторженную физиономию и захлопал в ладоши.

Повсюду гудели голоса, дзинькали рюмки и бокалы, басовито пульсировала музыка. Лисицын кивнул пышногрудой собеседнице, имя которой ему не удалось вспомнить, и двинулся в гущу собравшегося люда. Сергей здоровался направо и налево, отвечая неопределёнными междометиями на сыпавшиеся отовсюду приветствия. Повсюду что-то обсуждалось. Сергею всегда нравилось наблюдать затем, как велись беседы благопристойных гостей. Сказать, о чём они толковали, никогда не получалось, но ему этого и не требовалось. Его привлекал сам дух общей речи.

– Представить себе не могу, каким образом наша страна вляпалась в эту историю…

– Рыба гниёт с головы…

– В русском человеке всегда присутствовала способность здравой критики над собой…

– Давайте не будем смешивать самолюбование с самоанализом…

– Капитализм губителен для нас, у нас иная психология, иная природа…

– Не смейтесь, пожалуйста, господа, тема весьма щекотливая…

– Терпеть не могу это идиотское выражение «господа». Какие господа? Кому господа?

Сергею нравилось вслушиваться в звуки этого какофонического хора. Это – особый воздух, особый вкус. На таких сборищах непременно создаётся ощущение, что вот-вот может начаться существенный разговор, ибо слова звучат весомые, интонации выразительные. Однако одни слова перетекают в другие, так и не сложившись в действительную мысль. Воздух колышется, гудит, будто силясь закипеть, но не закипает. Сергею нравилось вслушиваться в эти звуки, но печалило, что об этих звуках надо было что-то рассказывать. Для него эти звуки были работой. Он должен был вслушиваться во всё и анализировать это всё. Такова природа журналистики.

В глубине зала Сергей заметил Артёма Шаровика.

– Здравствуй, дружок. Ты тоже решил заглянуть на огонёк?

– Это стало моей привычкой, Сергей Владимирович, – добродушно засмеялся молодой человек. – Куда мне деться от этой мишуры?

– А где Наталья?

– Она, кажется, захворала, – Артём пожал плечами.

– Кто значит «кажется»? Ты будто потерял к ней интерес? Помнится, прямо перед моим отъездом в Штаты ты намеревался чуть ли не жениться на ней.

– Сергей Владимирович, на самом деле это, как вы и угадали, было преждевременным решением. Вы были правы, говоря, что нельзя бросаться в темницу брачных уз.

– Я такого не говорил. Я не считаю, что семья – это темница. Ты уж меня не переиначивай, для этого и без тебя хватает желающих.

– Ну, извините меня, я неточно выразился. Просто мир настолько богат, настолько чудесен, я же совсем ещё молод, неопытен в любви, – Артём сделал растерянное лицо. – А этот мир полон прекрасных женщин. У меня просто разбегаются глаза.

– Прости за нескромный вопрос, но как насчёт остального? – Сергей многозначительно посмотрел на штаны Артёма и засмеялся. – Остальное тоже разбегается? Не растеряй. Так кого же ты теперь приглядел для себя?

– Балерину.

– Нехилые у тебя замашки, дружок. В прошлый раз была кинозвезда, нынче балерина, – Лисицын щёлкнул Артёма по носу. Кто же тебя приворожил на этот раз?

– Расшуганова Татьяна.

– Ба! Как же я сразу не догадался? – Сергей присвистнул от изумления.

– Вы её знаете?

– Давние знакомцы, – Лисицын направился к бару и попросил коньяку.

– Расскажите мне о ней побольше, Сергей Владимирович. Я с ней второй месяц встречаюсь… То есть вижусь, конечно, просто вижусь, разговариваю. Никакого секса. Тут дело исключительно сердечного плана, платоническое, так сказать, дело. И я всё равно в таком восторге от неё. Но вот какая штука, Сергей Владимирович, она мне жутко нравится, однако я ничего не знаю о ней. А так хочется узнать о ней побольше, всё-всё хочется знать о ней, а спросить не могу, стесняюсь. Может, вы мне расскажете о ней?

– Во-первых, дружок, тебе пора усвоить, что настоящие джентльмены о женщинах не сплетничают, во-вторых, балет – вообще очень скользкая тема…

– Балет? – послышалось сбоку. – Балет нынче… как бы это… не тот нынче балет.

– Да, – поддержал ещё один голос, – ноги у них воспитаны прилично, а танец не чувствуют. Не тот у нас нынче балет, гимнастика сплошная, никакого танца, чёрт возьми. Балет превратился в обычную гимнастику, исчезла душа, сердце покинуло балет, остались только отшлифованные классические позы… Гимнастика сплошная, а не танец…

Лисицын подхватил Артёма под локоток и увлёк прочь, но собравшиеся в кружок гости продолжали обсуждать балетную тему.

– Поверьте мне, братцы, я к балету имел прямое отношение, три года в их обществе толкался, каждый день за кулисами с фотоаппаратом туда-сюда. Уж кто-кто, а я точно знаю, как они вкалывают. Не хуже лошадей.

– Разве кто-нибудь спорит? Конечно, они вкалывают. Но и лошади вкалывают, а танцевать не умеют.

– Нет, вы не о том твердите. Дело не в том, сколько они сил кладут на своих занятиях, а дело в искусстве. Они сегодня напрочь забыли об искусстве.

– А кто о нём сегодня помнит? Назовите мне хотя бы одно имя! Что же вы молчите? Не надо отмалчиваться, вы говорите, спорьте, доказывайте!

Спор делался горячее. Артём подёргал Сергея за рукав, и тот едва не расплескал коньяк.

– Простите, Сергей Владимирович, но расскажите мне всё же о Татьяне.

– О какой?

– О Расшугановой. Она мне безумно нравится.

– Опять влюбился?

– Похоже на то, – Артём виновато опустил глаза.

– Ты её на сцене видел или в компании встретил?

– В гостях.

– Оно и видно. Танцует-то она так себе, если говорить честно, а в обычной жизни обаятельна до чёртиков. Все мужики клюют на неё. Да, на редкость приятная девчонка. Однако в тихом омуте черти водятся.

– Вы что-то конкретное имеете в виду?

– Она обожает крутить мужикам голову. Это, конечно, многим женщинам свойственно. Но ты, дружок, берегись. Если она даст тебе понять, что ты мил и хорош, ты губы-то не раскатывай, ибо её слова и улыбка ничего не значат. Это тебе не Наташа Неглинская. Я даже представить не могу, какими качествами должен обладать мужик, чтобы Тото залезла к нему в постель.

– Она таких строгих правил? – Артём вздохнул с нескрываемой грустью.

– Нет, правил она очень обычных, но если она кого-то уважает, то никогда не допускает этого человека к своему телу. У неё какая-то странная психология. Она боится потерять лицо.

– В каком смысле, Сергей Владимирович?

– Она всегда следит за собой, держит себя в руках, никогда не ошибается в том, как выгоднее повернуть голову, как лучше повести глазами, как улыбнуться. Если уж она взяла тебя за руку, то за этим движением что-то сокрыто, значит, хочет тебя чуточку прикормить, притянуть к себе, приручить. Одним словом, пластическая актриса, балерина, приученная работать выразительными жестами.

– Разве это плохо?

– Я не говорю, что это плохо. Татьяна – натура страстная, и она до ужаса боится быть застигнутой врасплох. Поэтому она ни за что не подпустит к своей кровати тех, для кого столь старательно вылепливала образ благонравной и сдержанной особы. Она знает, что в кровати она становится неуправляемой, превращается в дикую похотливую кошку, что, как ты понимаешь, не сочетается с обликом, который она кропотливо создаёт для тех, с кем хочет философствовать и разговаривать о высоких материях.

– А вы? Откуда же вы знаете это, Сергей Владимирович?

– От неё самой, дружок. Спать я с ней не спал, так как меня она причисляет к людям, с которыми она занимается исключительно интеллектуальным времяпровождением. Но так как мы знакомы с ней очень давно, она позволяет себе иногда сболтнуть то, чего не скажет никому больше.

– Быть может, мне повезёт? – Артём с надеждой посмотрел наверх, словно там лежал ответ на его вопрос.

– Если имеешь в виду постель, знай, что допущен туда ты будешь лишь в том случае, если покажешься ей непригодным для участия в светских беседах. Тогда ты будешь просто кобелём.