Игорь Бондаренко - Красные пианисты

Надо съездить. Но ехать поездом не хотелось. Спальный вагон можно и не достать, а провести ночь сидя — это уже не для него. Максимилиан привык к комфорту и не имел желания ни на минуту расставаться с ним. «Поеду машиной, — решил он. — Часа четыре посплю и поеду».

Неподалеку от площади Героев находилось большое летнее кафе. Красные светящиеся трубки проглядывали сквозь густую листву кустарников на бульваре. Максимилиан заглянул сюда, чтобы выпить чашку кофе, и направился домой.

Кофе немного освежил Максимилиана, дома он принял душ. Похрустывающие прохладные простыни были приятны. Хотя шел уже второй час ночи, спать не хотелось. Он закрыл глаза, и в сознании возникло видение, которое столько лет преследовало его: он видел Мирбаха в полушубке, в шапке-ушанке, и пар… пар, окутывающий лица работающих на морозе, и синие ели, которые, как люди, ждут своего часа… и падают, падают под ударами топора, под визг пилы…

Как быстро они засыпали тогда, только бы представилась свободная минута, — на голой земле, на снегу, прислонившись к свежесрубленному дереву… Теперь же любой пустяк, даже такой, как поездка в Зальцбург, вызывал бессонницу. Что это — старость? Выглядит он неплохо: лицо холеное, белое, морщин почти нет, небольшая седина на висках придает ему привлекательность, так, по крайней мере, говорит Ингрид. Но ему бывает трудно говорить с людьми, не прошедшими через войну, даже с Ингрид. Она родилась уже после войны, а война — барьер, разделяющий жизнь поколений…

Когда он проснулся, вся комната была залита солнечным светом. Конечно, он проспал: шесть утра. Максимилиан быстро оделся и вышел на улицу. Пешеходы на тротуарах попадались редко, но машин уже было много. Его «фольксваген» стоял за углом.

Столбик бензомера показывал три четверти бака — можно ехать, не заправляясь в Вене. Фак завел мотор, выбрался на Грабен[27] и пристроился в колонну нетерпеливо пофыркивающих машин.

Выехав из города, Фак прибавил скорость, ветер засвистел в ушах, и стало даже прохладно, хоть поднимай стекла. Но этого делать он не стал, свежий воздух бодрил его.

Утром небо — ясное, ни одного облачка. Альпы, вырисовывающиеся вдали, еще не окутались дымкой. Ослепительно сверкал на вершинах снег, выпавший ночью.

Когда у Максимилиана появилась машина, он намеревался чуть ли не каждый день выезжать за город. Но это не получилось: все работа, работа, а потом уже просто лень.

В последние годы Фак возглавлял отдел искусства и редко покидал Вену, разве что приходилось иногда бывать в Зальцбурге, где проходили международные музыкальные фестивали.

В Линце Фак заправил свою машину бензином, а потом остановился около кафе. В низеньком прохладном помещении его встретила официантка, совсем молоденькая девочка. Она мигом принесла Максимилиану кофе. Мордашка была у нее очень славненькая. Максимилиан взял ее за подбородок.

— Вот тебе на булавки, — сказал он, сунув в карманчик ее беленького фартучка 100 шиллингов. Если бы у него имелось свободное время, он задержался бы здесь, повез ее в магазин, где она могла выбрать себе любую вещь, и чувствовал бы себя принцем, осчастливившим Золушку. Но нужно было торопиться.

Погода неожиданно испортилась. Начался ливень. Толстые струи дождя, как веревки, били по крыше, и «дворники» не успевали сбрасывать воду с ветрового стекла. Пришлось снизить скорость и включить желтые фары.

Когда Фак вошел к Мирбаху в номер, тот уже складывал вещи.

— Наконец-то. Думал, что уже не приедешь.

— Подвела погода, — ответил Максимилиан.

Они обнялись.

— Садись. Я сейчас.

Фак оглядел комнату. Все было очень чистым, свежим: мягкий серый пластик под ногами, стены, выкрашенные под цвет полуденного солнца (Фак не нашел другого сравнения), умывальник, слепящий белизной, у кроватной тумбочки — модерновый торшер, а на столе — цветы. «Мило. Сразу видно, что владеет «Хаусзальцбургом» женщина. Цветы, конечно, ей обходятся недорого: цветник во дворе. Здесь я и переночую», — решил Максимилиан.

— Ну вот и все, — сказал Иоганн, выставляя чемодан за дверь. — Ты подвезешь меня в аэропорт?

— Конечно. Так что у тебя стряслось?

— Шеф отзывает меня, а мои репортажи больше не печатаются.

— Но они имели колоссальный успех.

— Вот именно.

— Так в чем дело?

— Это я и хотел бы знать. Правда, кое-какие соображения у меня имеются на этот счет. Ты читал мои последние материалы?

— В общем… да, но что ты имеешь в виду конкретно?

— Значит, не читал. Не буду пересказывать, скажу только, что я кое-кого зацепил, и, видимо, крепко. Дело не только в фальшивых деньгах. Грюнзее хранит секреты почище. Ты знаешь историю концерна «Дегусса»?

— Кое-что слышал. Я только не пойму, чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты помог. Многие нужные люди живут в Австрии, с ними надо встретиться, поговорить…

— Послушай, Иоганн, это авантюра. Чем ты располагаешь? Насколько я понял — ничем. Разрозненные факты, сомнительные документы, домыслы, догадки… Если «Дегусса» подаст в суд, то, в лучшем случае, ты отделаешься огромным штрафом.

— Конечно, у меня еще нет достаточно пороха, чтобы сделать хороший залп. Но мы его сделаем, если ты поможешь мне.

— Это все не по мне.

— Я знаю. Но знаю также, что ты не хочешь, чтобы все повторилось.

— Что все?

— И война, и плен…

— Что я должен сделать, Иоганн?

— В Цель-ам-Зее живет некий Розенкранц, бывший гаулейтер Верхней Австрии. У меня есть сведения, что ящики в Грюнзее были затоплены в сорок пятом году по его приказу. Конечно, я не надеюсь, что он тебе признается в этом, но мне важно знать, что он будет говорить о Грюнзее. Разговор, разумеется, начинай не с этого. Постарайся войти к нему в доверие, насколько это возможно, а потом спроси… Выло бы очень хорошо, если бы ваш разговор удалось записать на пленку… Очень прошу тебя, сделай это. К сожалению, сам я не могу к нему поехать. После материалов, опубликованных в «Штерне», он не станет со мной разговаривать.

Фак вздохнул:

— Хорошо, я съезжу. Но учти, это только ради нашей дружбы. Политика меня не интересует.

— Спасибо, Мак.

Они спустились вниз, и Иоганн подошел к девушке, сидящей за конторкой в нижнем холле:

— До свидания, Лотта. Это тебе… — Мирбах протянул ей свою книгу очерков с автографом.

— Спасибо, господин Мирбах, счастливого пути…

Девушка была очень мила и трогательна в своем простеньком, но хорошо скроенном платьице с глубоким вырезом на груди. Красивы были ее тяжелые рыжие волосы.