Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц
Мальчишка кивнул. Разговор у светца всплыл, как свежий след: волчья засада, ветер под лапами зверя, его первый удар.
- Рассказывал он, - продолжал прадед, - что ты не бросился первым под волчьи зубы, не стал "геройствовать". Сначала выждал, посмотрел, откуда помощь придёт, откуда ветер поддует. Потом уж ударил.
Он почесал подбородок:
- Это, знаешь ли, редкая вещь. Большинство либо бегут сломя голову, либо стоят, как вкопанные. А ты… сперва услышал.
- Это не я, - тут же возразил Милаш. - Это… ветер помог. И… Мирослава учила.
- Ветер всем дует, - фыркнула бабка. - Не всем в голову попадает.
Она чуть наклонилась вперёд:
- Ты не из тех, кто хочет командовать. И это, к слову, хорошо.
Прадед добавил:
- Но уже учишься владеть собой. Со страхом, с руками, с мечом. А с этим, мой ненаглядный правнук, жить попроще получится, чем с чужими головами на совести.
Он замолчал, давая словам осесть. Ветер, будто подыгрывая, на миг стих.
Милаш сглотнул.
Внутри всё-таки жила старая, упорная картинка: вот сейчас прадед торжественно поднимет руку, скажет громким голосом "отныне ты…", и мир станет другим.
- Я… думал… - осторожно начал он, - что… ну… сегодня… меня… нарекут.
Сказал - и покраснел, как мак. Будто попросил лишнюю ложку мёда.
Прабабка с прадедом переглянулись. Взгляд у обоих был совсем не насмешливый - скорее чуть виноватый, как у взрослых, которые знают, что собираются сломать чужое ожидание, но по-другому нельзя.
- Как мы уже вчера говорили. Наречение, - мягко сказала прабабка, - делается там, где ты родился. При твоей матери, при твоём отце, при том дубе, который тебя в первый раз видел. Мы за них печать ставить не можем. Не по-нашему это.
- Мы можем только… - прадед поискал слово, - примерить имя. Как кузнец меч к руке примеряет: удобно ли сидит, сбалансирован ли. Скажем, что нам по сердцу, а уж там, дома твои, пусть решают, закреплять или нет.
- А имя… - осторожно спросил он, - вы… уже… придумали?
Прадед хмыкнул. Это был тот хмык, после которого в семье начиналось что-то важное.
- Мы не на пустом месте решаем, - сказал он. - Смотрим, какой ты есть. Слушаем, чего от тебя мир хочет. Думаем чего род от тебя ждёт.
Он чуть наклонился вперёд:
- Скажи сначала сам: ты каким быть хочешь? Не в сказках, а по-настоящему.
В голове мигом вспыхнули героические имена: гром, молнии, драконы, всякая чушь. Но вспоминались почему-то не янычары с мечами, а совершенно конкретные лица: Радомир, который стоит, как столб, и держит землю под ногами; Гроза, которая вцепилась в волка, хотя сама была в крови; Мирослава, которая говорила: "Сначала слушай, потом проси. Не тяни ветер за шкирку".
- Я… - Милаш сжал пальцы в кулаки, - не хочу, чтобы от моего имени ждали, что я буду… всех подряд рубить. Или ходить, как дурак, грудь вперёд выпячивая.
Он задумался, подбирая слова.
- Я хочу… чтобы не стыдно было рядом с дядей. И с Грозой. И… - "с Мирославой" застряло в горле, но смысл был понятен, - и чтобы… помогало… слышать. Себя. Ветер. Людей.
Сказал - и сам испугался: вдруг это слишком много для одного имени.
Прадед молчал. Прабабка тоже. Только листья над головой шелестели.
Потом прадед медленно кивнул:
- Ну вот и всё. Больше нам и не надо было.
Он перевёл взгляд на дуб.
- Дерево, как думаешь? - спросил в полшутки.
Ветер, словно ждал реплики, вдруг шевельнулся сильнее. Дымок от крохотного костерка, который прадед всё-таки развёл у корней "для разговору", потянуло прямо к Милашу. Где-то наверху оторвался один лист и, покружив, шлёпнулся ему к ногам.
- Думает, что не дурак, - удовлетворённо подвела итог прабабка. - Вот и хорошо.
Прадед вздохнул, потер ладони - как перед серьёзным ударом молота.
- Я бы, - произнёс он, - дал тебе имя Владислав.
Слово разрезало воздух чётко, как хороший клинок - ремень. Внутри у Милаша всё подпрыгнуло.
- Влад… - медленно повторил он. - Слав…
- Не за то, чтобы людьми владеть, - сразу, серьёзно пояснил прадед. - Это глупость и грех, и живут так недолго и плохо.
Он ткнул мальчишке пальцем в грудь.
- За то, чтобы собой владеть. Тем, что в тебе есть: страхом, силой, словом, мечом. И славу свою иметь не от пустых криков на пиру, а от дела.
Кивнул на дуб:
- Видишь, ветка как шевельнулась? Ему тоже нравится.
- Владеть славой, а не гнаться за ней, - подхватила прабабка. - Чтобы, когда про тебя будут говорить "слышал про Владислава", - это было не за то, что ты где-то людьми помыкал, а за то, что встал, когда нужно, и не убежал. Чтобы владел славой доброго и честного человека. К которому любой может придти за советом жизненным и подмогой. Чтобы слава о твоем трудолюбии и способностях росла вместе с тобой. Чтобы в твоем жизненном пути все было славно и правильно.
Слово "Владислав" вертелось на языке, как новый нож в руке: сначала непривычно, потом вдруг - удобно.
В голове, как назло, всплыло: "А если я… не дотяну? Если имя окажется… большим, а я - маленький?"
- Я… - осторожно сказал он, - мне… нравится. Только… страшно немного.
- И правильно, - кивнул прадед. - Если имя совсем не страшно - значит, оно либо пустое, либо чужое.
Прабабка улыбнулась уголком губ:
- Запоминай: мы, старики, тебе имя советуем. Владислав. Мы благословляем тебя на него.
- Как вернетесь к себе, - добавил прадед. - Расскажете, как тут было. Если сердце у всех ляжет так же, и волхв скажет "ладно", тогда уже при всех скажут: "отныне ты Владислав". И уж тогда назад не отыграешь.
Милаш молчал. В груди было странное ощущение: как будто ему вручили очень красивую, очень дорогую вещь и сказали: "Пользуйся аккуратно, это пока твоё… но не до конца".
"Значит, я пока ещё Милаш, - подумал он. - Но уже знаю, кем… могу быть".
- Хочешь - можешь это имя пока внутри носить, - добавила прабабка, будто
