Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц
-Я вернусь! Я не ухожу навсегда! - воскликнула Гроза.- Найду способ стать сильнее, научусь как усмирять и как любить… и вернусь! Всех волчат этому научу. И мы будем жить по другому!
Отец стал очень серьезным. Его взгляд прожигал, казалось, насквозь, заглядывая Грозе в самую душу.
-Дочь, я буду ждать тебя. Не обещаю, что ты вернешься к милым волчатам, но что смогу, я сделаю. - твердо сказал он и метнулся в кусты, на лету обернувшись волком.
-Отец...- только и успела сказать Гроза.
Мирослава, понимая, что твориться на душе девочки, только молча обняла ее. У нее самой набежали слезы на глаза. Не каждый день такое происходит. Просто надрыв души, мир переворачивается от таких тайн.
-Ну вот, распустили слезы, сопли. Нет бы радоваться, а они тут ревут.- ворчливо сказала госпожа Сиафора. - У тебя дел то девочка прибавилось, а ты время на нытье тратишь.
Гроза подняла голову, на заплаканном личике появилась улыбка:
-Мама жива. И я ее найду.- твердо, но очень довольно сказала девочка.
-Найдешь, найдешь, куда она теперь от тебя теперь денется? Пошли уже, скоро мужчины с обхода вернуться, кормить их чем будем?- проволчала старуха и поковыляла назад, к своему дому.
Гроза еще раз обернулась к лесу. Она знала, что оттуда за ней следят янтарные глаза.
-Благодарю, отец.- шепнула она, а потом повернула лицо к солнцу,- Мама Милолика, я тебя найду.
После этого пошла вслед за старухой. Мирослава тоже задержалась на минуту, проверяя, что точно за ними никто не следует и пошла догонять Грозу.
К середине дня Леший, вернувшийся с обхода, ухмыльнулся:
- Всё. Вошли. Все до последней лапы. Наш мелкий их уже по тропкам водит. То к ручью, то к поляне, то к норе. Пока довольны, как дети в новом овраге.
- А выберутся? - спросил Радомир.
-Не выберутся.- сказала подошедшая Гроза и рассказала свою встречу с отцом. Удивлению не было предела. Но надежда, которой теперь сияла девочка, казалось зажигала жизнью весь мир вокруг и каждого человека.
-У меня только вопрос.- обратилась она к госпоже Сиафоре,- Мог колодец показать мне мою маму? Та женщина, она похожа на меня.
-Да кто его знает, может и ее показал. А может ты женщина просто суп варила, который тебе нравится.
Прощались с Мирославой у края опушки.
Лес у её ног мягко шевелился, как кошка, которой собираются сказать: "я скоро вернусь".
- Дальше вам - к родне, да и мне - тоже, - сказала она, поправляя ремешок с травами. - Лес ещё не раз позовёт. И вас, и меня.
Гроза крепко обняла её, неожиданно даже для самой себя.
- Спасибо, - выдавила. - За то, что помогала, за то что увидела во мне не только зверя и что не сказала "что проще уничтожить мою стаю".
- Я слишком люблю лес, чтобы радоваться чужой крови, - спокойно ответила Мирослава. - И тебя тоже, Грозушка.
Милаш тут же вцепился ей в пояс, как когда-то цеплялся за Любаву.
- Ты к нам ещё придёшь? - спросил он.
- Если лес пустит - приду, - улыбнулась она. - А ты к тому времени уже с именем будешь, так что даже звать тебя по-человечески смогу.
Радомир просто протянул ей руку.
- За всё, ведунья, - сказал он. - За травы, за дорогу, за разговоры.
- И тебе, за то, что не бросаешь своих, - ответила она. - Ты бы мог стать сильным воином работай ты молотом, а не с молотом. Но я рада что ты следуешь зову своего сердца.
Потом развернулась, ступила в лес - и через пару шагов её уже было не видно. Только ветви качнулись.
- Ну что, стая, - сказал Радомир, подтягивая ремни на телеге. - Один долг закрыли. Остался второй.
- Перед роднёй, - догадался Милаш.
- Перед роднёй, - подтвердил он. - Тебя, орёл, пора из "Милаша" в человека с именем перевести.
- А если я выберу глупое? - тревожно спросил мальчишка.
- Тогда будешь всю жизнь исправлять, - философски отозвалась Гроза, забираясь на телегу.
С опушки, будто в ответ, донёсся короткий, довольный лай. То ли волчий, то ли лесной.
Кобыла фыркнула, телега скрипнула, колёса подхватили дорогу.
Когда треск колёс и голос Милаша окончательно утонули между деревьев, на опушке стало тихо. Лишь молодой дубок шуршал редкими листочками, ловя каждый ветерок.
Сиафора постояла, прислушалась. Хмыкнула:
- Ну, выходи уж, внучка. Ноги отсидишь.
Лес, который для других шепчет, для своих не особенно маскируется. Из-под еловых лап, чуть в глубине, шевельнулась тень, и через пару мгновений из кустов вышла Мирослава. - Я думала, вы меня не почуете, - честно сказала она. - Или сделаете вид, что не заметили.
- Это кого ж я, по-твоему, не почую, - фыркнула Сиафора. - В родном лесу мимо носа пропустить? Да я за такое сама себя в крапиву поселю. Иди ближе, не кусаюсь… если не доводить.
Мирослава подошла, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Не то чтобы боялась - просто слишком уж много силы чувствовалось от этой "бабки с корзинкой".
- Вы сказали… про прабабку, - тихо напомнила она. - Что она "не обрадуется". Значит… она ещё…
- Жива, жива, - отмахнулась Сиафора. - Упрямица такая, что ни Навь, ни Явь от неё отделаться не могут. Где надо - костёр раздует, где надо - ступой по лбу даст, а где надо - судьбу так перекроит, что жизнь в другую сторону пойдёт.
Она прищурилась, разглядывая Мирославу внимательней, словно товар на ярмарке, только без злобы:
- Ты думаешь, кто тебя с детства по снам таскал, травы показывал, пока наставники книжки листали? Это ж не я была. У меня своих дурней хватает. Это она смотрела: "что за веточка от моего корня выросла".
У Мирославы слой за слоем всплыли привычные сны детства: тёмная изба, подвешенные под потолком травы, огонёк, что светит не от лампы, а "из угла", сухой смешок, который и не страшный, и не добрый - просто очень-очень старый. И голос: "Не это бери, дурында, вот это. То - для живых, а то - чтобы живые долго такими не были".
- Я думала… - она запнулась, - что это просто…
