Ренэ Каду - Атлантида под водой

Ранней весной в городе Берлине бывает очень хорошо. Если кто-нибудь собирается посетить этот город казарм и скверных памятников, пива и железных мостов, пусть приезжает весной. Весной ветер легок в Берлине, зелены деревья и приветливей люди. Весной голубеет небо, весной целуются в парках, весной сам рейхсканцлер пишет стихи, поздравляя с днем рождения свою двоюродную тетку.

И этой весной авторы вместе с одним поэтом бродили по вечерним улицам Берлина. Остывал асфальт, не так злобно отравляли воздух автомобили, зажигались огни, и женщины казались все-таки воздушнее, чем трамвайные вагоны. Втроем мы долго бродили и, наконец, зашли в какую-то пивную, потому что не было еще в Германии поэта, который не заканчивал бы день в пивной.

Пивная была полна. Разговаривая по-русски, мы протиснулись к стойке. У нее среди других посетителей стоял молодой человек, просто одетый, с глубокими, как будто много видевшими глазами и грубыми рабочими руками. Он повернулся к нам и спросил на ломаном русском языке:

— Русские? Настоящие?

Он оказался рабочим из Америки, едущим в Россию. Мы не спрашивали его, зачем он едет, — он, видимо, избегал этого вопроса. С жадностью стал он расспрашивать нас о нашей родине. Мы видели, с кем имели дело. Тут не требовался вдохновенный разговор о Достоевском или приторные сожаления. И когда наперебой мы рассказали ему о том чуде, каким в наших глазах является сегодняшняя Россия, он опустил голову, радостно рассмеялся, потому вздохнул и прошептал:

— Антиной! Антиной!

Мы не поняли его. Мы не слыхали этого имени. Тогда он сказал нам:

— Я пять лет мечтал о России. Учил язык. И вот — я еду. Я так и думал: русские — хороший народ. Что вы делаете?

Мы назвали ему нашу профессию. Он радостно улыбнулся.

— Писать — это хорошо. Благодарю вас за то, что вы мне рассказали. Хотите, за ваш рассказ — я тоже расскажу. Можете писать.

Ах, хороша весна в Берлине. И нам не хотелось спать. А кто отказывается от рассказа странного человека и странника? Если не слушать таких рассказов, кто писал бы книги?

Мы снова зашли в пивную. Много пива было выпито в этот вечер. Оно совсем не казалось горьким, оно просветляло мысль, как старое венгерское. И американец, едущий в Россию, о которой он пять лет мечтал, рассказал нам ломаным языком все то, что мы честно, не прибавив и не убавив ничего, теперь изложили в нашем романе. И под конец — ах, мы забыли, это было уже утром, на скамейке Тиргартена, под влюбленный шепот, поцелуи и крики тех, кого грабили, — он сказал нам:

— Меня зовут Том Крукс. Я — маленький Том. Я был в Атлантиде.

Кажется, мы целовали его. Кажется, мы жали ему руку. Увы, мы не помним его адреса, и никто не отвечает на наши запросы во всех адресных столах России.