Густав Эмар - Золотая Кастилия

Было решено сойтись на другой день, в восемь часов утра, в главной церкви Маракайбо, которая была приготовлена для их приема.

В назначенный час флибустьеры вошли в церковь с оружием в руках и молча встали справа и слева от входа. Для предводителей были поставлены скамьи, и они садились по мере прибытия со своими командами. Посреди церкви лежала огромная груда награбленных вещей, двойная добыча из Маракайбо и Гибралтара.

Флибустьеры слушали обедню с глубоким благоговением, усердно молились и оставались на коленах во все время службы.

По окончании обедни адмирал поднялся со своего места и, положив руку на Евангелие, поклялся, что ничего не скрыл из общей добычи и имеет притязание только на законную долю, положенную ему по договору.

По окончании этой церемонии подсчитали добычу, которая составила, считая вещи и сплющенную серебряную посуду19, оцененную в десять экю за фунт20, огромную сумму в шестьсот тысяч пиастров, то есть три миллиона франков на наши деньги, не считая пятидесяти тысяч пиастров — или двухсот пятидесяти тысяч франков — наличными деньгами, награбленных матросами, которые, по обычаю, у них не стали изымать.

Отделив долю короля, каждому флибустьеру отдали его часть добычи, сделав, однако, вычет в пользу раненых и хирургов эскадры, а также отделив долю умерших, которую должны были получить их родные и друзья, после того как представят подлинные доказательства своего родства с погибшими.

Следует сказать, что раздел прошел без ссоры и к полному удовольствию каждого.

Когда все флибустьеры разошлись и в церкви остались только командиры, кавалер де Граммон остановил их в ту минуту, когда они собрались выйти из церкви.

— Извините, братья, — сказал он, — у меня есть к совету важное замечание.

— Говорите, — ответил адмирал от имени всех, — мы вас слушаем.

— В нашем договоре сказано, что всякая добыча, считая и невольников, должна быть разделена между нами поровну.

— Это действительно написано в договоре, — согласился Монбар.

Флибустьеры остановились и с вниманием прислушивались. Де Граммон бросил вызывающий взгляд на Филиппа и продолжал со зловещей улыбкой:

— Каким же образом один из нас, старших офицеров флота, человек, который по своему званию и имени обязан подавать пример не только бескорыстия, но и честности, сам взял себе невольницу и скрыл ее от раздела?

— Если кто-нибудь из нас совершил этот недостойный поступок, — строго сказал Монбар, — он виновен вдвойне: во-первых, в том, что обманул своих братьев, а во-вторых, что изменил договору и клятве, произнесенной над Евангелием при всех. Назовите нам имя этого человека, и он будет наказан.

— Этот человек… — начал де Граммон насмешливым тоном.

Но Филипп, положив ему руку на плечо, перебил его.

— На это должен отвечать я, кавалер де Граммон, — сказал он, — потому что вы обвиняете именно меня. Позвольте же мне помешать вам совершить низость.

— Низость?! — взревел, как тигр, де Граммон.

— Я произнес это слово и настаиваю на нем; я согласен дать вам удовлетворение, когда вам будет угодно.

— Сейчас.

— Сперва покончим с первым делом, так некстати начатым вами; другим займемся в свою очередь, будьте спокойны.

— Успокойтесь, де Граммон, а вы, Филипп, говорите. Что вы можете сказать в свою защиту? — произнес Монбар с холодным спокойствием.

— Женщина или, лучше сказать, девушка, о которой идет речь, действительно была взята мною в плен; правда и то, что я не поместил ее с невольниками в общую долю. Я могу сослаться на слова самого Монбара, который в награду за то, что я придумал эту экспедицию, дал мне право сохранить для себя невольника или невольницу, каких я захочу. Я уверен, что Монбар не станет отказываться от своего слова.

— Конечно нет! — вскричал адмирал. — Капитан Филипп говорит правду. Я думал, что власть, предоставленная мне братьями, дает мне право предложить это скромное вознаграждение человеку, которому мы обязаны такой богатой добычей.

— Вы имели на это право, брат, — сказал Пьер Легран, — мне кажется, что я передаю чувства всех наших братьев.

— Да, да! — в один голос ответили командиры.

— Де Граммон не прав, — заметил Тихий Ветерок. Кавалер до крови закусил губы, чтобы не отвечать.

— Стало быть, я совершенно оправдался в ваших глазах, братья, — сказал Филипп.

— Да, да! — закричали они.

— Благодарю вас, но я не буду оправдан в собственных глазах, если не скажу вам всего.

— Говорите, брат, говорите!

Филипп обернулся к исповедальне, находившейся с правой стороны церкви, в боковой капелле.

— Пожалуйте, сеньора, — сказал он. Исповедальня отворилась, и оттуда вышла донна Клара.

Все почтительно поклонились ей; поклонился ей и де Граммон с краской стыда на лице, так как он начинал понимать всю гнусность своего поступка.

— Господа, — сказала донна Клара, — на другой день после взятия Гибралтара в шесть часов вечера капитан Филипп привел ко мне в дом молодую женщину и ее старую служанку. Молодая женщина страдала ужасными нервными припадками. Я предложила капитану оставить ее у себя и позаботиться о ней. Именно этого капитан и желал, для того и привел ее ко мне. Эта молодая женщина заинтересовала меня; мне удалось привести ее в чувство. Я просила капитана отдать ее мне, и он ответил, что услуги, оказанные мною экспедиции, оправдывают это требование с моей стороны и что с этой минуты я могу принимать участие в судьбе этой несчастной. Вот как все было. С тех пор бедная пленница оставалась у меня.

— Сеньора, — ответил Монбар со сдержанным волнением, — мы все обязаны благодарить капитана Филиппа за его благородное поведение в этих обстоятельствах; эта молодая девушка принадлежит вам.

Де Граммон преклонил колена перед донной Кларой.

— Сеньора, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — я поступил как негодяй, но вы ангел и простите меня.

— Встаньте, — сказала женщина кротким и печальным голосом, — я вас прощаю и не осуждаю.

Донна Клара поклонилась флибустьерам, которые почтительно склонились перед ней, и медленными шагами вышла из церкви.

— Теперь, капитан, — обратился де Граммон к Филиппу, — я загладил относительно этой дамы совершенную мной ошибку, но вы…

— Остановитесь, — вмешался Монбар, — вы хорошо знаете наши законы; разве вы забыли, что дуэли между Береговыми братьями во время экспедиции запрещены и вы подвергнетесь смертной казни, предложив дуэль одному из братьев? Возвращайтесь на свой корабль, капитан, и ни слова больше вашему сопернику; вы можете драться только тогда, когда прибудете на Тортугу, а до тех пор никаких угроз, никаких вызовов.