Юрий Виноградов - Десятый круг ада

— Народы мира проклянут немецкую нацию, если она применит оружие чудовищного уничтожения людей, — проговорил Шмидт, желая хоть как-то повлиять на чувства бывшего ученика.

— Если успеют, — усмехнулся Штайниц. — Впрочем, наше бактериологическое оружие — лишь ответная мера врагам рейха, — успокоил он профессора и рассказал ему об исследовательских работах в области инфекционной микробиологии, развернувшихся за океаном, в Соединенных Штатах Америки.

Штайниц поведал профессору, что первые работы по созданию бактериологического оружия в США официально начались осенью 1941 года под руководством Национального научно-исследовательского совета. В феврале 1942 года Национальная академия наук создала группу ученых-специалистов с целью исследования проблемы создания и использования бактериологического оружия, а через полгода начала действовать служба военных исследований, которую консультировали виднейшие ученые-микробиологи. Масштабы научно-исследовательских работ резко возросли с начала 1943 года, когда военно-химическая служба армии США начала строительство главного центра по вопросам биологической войны в Кэмп-Детрике, находящемся в штате Мэриленд, поблизости от города Фредерик. Аналогичные исследования начались и в Англии, и в Канаде, и особенно в Японии.

— Откуда вам все это известно? — осведомился удивленный Шмидт.

— Вы недооцениваете немецкую разведку — одну из лучших разведок в мире! — засмеялся Штайниц. — К слову, и ваш американский друг профессор Эмерсон отдает свой талант созданию оружия века, — добавил он.

На бледных щеках Шмидта появился робкий румянец, голубые глаза под стеклами очков потемнели.

— Коллега Эмерсон не станет создавать оружия массового уничтожения людей! — сказал он, удивляясь сведениям Штайница о его дружбе с американским профессором.

Штайниц откинулся на спинку кресла, сухо засмеялся:

— Сейчас такое время, дорогой профессор, что нельзя ручаться даже за самых близких родственников. К сожалению, нам неизвестно, какой проблемой занимается ваш русский коллега профессор Вахрушев, — со вздохом закончил он.

«Знает и о коллеге Вахрушеве? — еще больше удивился Шмидт. — Выходит, нацисты завели на меня специальное досье? Надо быть предельно осторожным во всем».

— Зато вы хорошо осведомлены, над чем работает мой испанский коллега профессор Сантос, — насмешливо, с вызовом сказал он, искренне желая хоть чем-то досадить самоуверенному руководителю бактериологического центра.

Но доктора Штайница трудно было вывести из себя подобной репликой. Он понимал подавленное состояние старика ученого и даже жалел его. Предложил чашку кофе, но гость отказался. Шмидт с трудом приподнялся с кресла, намереваясь покинуть бактериологическую лабораторию. Перед глазами встала хрустальная колба-гробница. Мысленно представил в ней человека, подвергающегося воздействиям болезнетворных бактерий. По коже пробежал озноб. Машинально спросил:

— Кого же вы собираетесь сделать своими подопытными?

— Военнопленных.

— Но ведь Германия подписалась под Женевской и Гаагской конвенциями, запрещающими использовать военнопленных в военных целях?!

Штайниц усмехнулся.

— Не экспериментировать же мне на соотечественниках или доблестных союзниках! — вырвалось у него.

Больше профессору не хотелось говорить со своим бывшим учеником. Слишком многое понял он за это короткое время. Пошатываясь, он направился к двери.

— Вы устали, дорогой профессор. Я провожу вас домой, — учтиво предложил Штайниц, пользуясь удобным предлогом для встречи с Региной.

Шмидт хотел было отказаться от услуг, но от нервного напряжения кружилась голова, он боялся упасть у всех на виду и потому не стал возражать. По дороге Штайниц, к которому вернулось веселое настроение, рассказывал что-то смешное. Профессор невпопад кивал головой, хотя совершенно не слушал его.

У ворот усадьбы с поклоном встретил их садовник Форрейтол. Осунувшееся, серое лицо старика выражало глубокую печаль; некогда лихо подкрученные усы обвисли. С полмесяца назад старый солдат получил извещение о геройской гибели на восточном фронте своего младшего сына Рихарда. Профессор пригласил тогда к себе Форрейтола в кабинет, долго беседовал с ним. Он передал для фрау Кристины корзину с продуктами и пачку марок, но разве этим утешишь одиноких стариков, потерявших на проклятой войне обоих сыновей…

Дома Шмидт, с трудом ответив на приветствие дочери, тут же поднялся к себе на второй этаж и буквально упал в кресло-качалку. Ему долго слышался громкий смех Регины, прерываемый певучим баритоном Штайница. Потом их голоса стихли, и Шмидт услышал мелодичный хрустальный звон. Это звучала колба-гробница. А через толстое ее стекло на Шмидта смотрела страшная голова застывшей черной ящерицы с высунутым раздвоенным на конце языком. Профессор крепко сжал веки, чтобы не видеть парализованную рептилию, а когда вновь открыл глаза, ужаснулся еще больше: вместо ящерицы в колбе лежала Регина с темным, безжизненным лицом. Он хотел броситься на помощь дочери, но силы совершенно покинули его…

Вначале профессор хотел было отказаться от работы в химической лаборатории. Пусть знают — он бойкотом выразил свой протест готовящемуся варварскому преступлению… Но, взвесив все «за» и «против», Шмидт решил продолжать работу, однако не торопиться, по возможности затягивать исследования. Главное — выиграть время, а там обстановка покажет, что делать дальше.

Целую неделю Шмидт не видел руководителя бактериологического центра, избегая с ним встреч. Он с утра закрывался в лаборатории и колдовал над многочисленными пробирками до вечера. Штайниц сам зашел к профессору, приветливо поздоровался.

— Принимайте гостя, коллега! — показал он на высокого мужчину, облаченного в белоснежный халат.

Шмидт приподнял подслеповатые глаза, узнал пришельца.

— Весьма польщен вашим визитом, доктор Кальтенбруннер, — растерянно проговорил он. — Чем могу быть полезен?

— С вашего позволения хотел бы ознакомиться с химической лабораторией, — сказал Кальтенбруннер. — Доктор Штайниц уже показал мне свое заведение.

— Пожалуйста, — ответил Шмидт.

Он провел берлинского гостя по всем помещениям лаборатории, показывая исследовательскую аппаратуру и рассказывая о ее назначении. Кальтенбруннер молча слушал профессора, и по улыбке, застывшей на его испещренном мелкими шрамами длинном лице, можно было судить, что он остался доволен осмотром.

— Не требуется ли вам еще какое оборудование, герр профессор?. — поинтересовался он.