Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская
— Таким лучше дома сидеть, или искать приличную работу и постоянную крышу над головой, — прогудел Бари-Ларч. — А я так думаю, господин Корелимон, скучно это для вольной души в клетке сидеть за высоким забором… Я уж насиделся на цепи, хватит!
Последнее прозвучало так отрывисто, словно Бари-Ларч залаял. Радио еле удержал смех. Номус удрученно согласно кивал. Но как только они закончили готовить повозку для переезда в центр города и взяли в музыкальной лавке напрокат две трубы, толстяк повеселел. Любовно гладил блестящие бока труб, неуверенно пробовал их голос, как молодой слонёнок, и был совершенно счастлив, что снова выступит на сцене.
Глава 29
.
В послеобеденный час, когда бездельники давно проснулись и собрались гулять по городу, а у многих работников закончилась дневная смена, по улицам под звуки фанфар торжественно катилась повозка странствующих артистов. Посреди открытой платформы, пританцовывала Лумери в сценическом наряде, призывно размахивая цветными лентами. Таисса в белокуром парике шла по одну сторону повозки, посылая в публику воздушные поцелуи, Радио шёл с другого боку, жонглируя четырьмя кожаными мячиками и зазывая народ. Корелимон играл на гиталеле зажигательный танец, Номус правил повозкой, умудряясь на каждом перекрестке и повороте выдавать соло на трубе, поддерживая танец Лумери и бодрый шаг лошадки. Нибелумба смешно вышагивала в такт музыке, как цирковая лошадь, хотя ее никто этому не учил. Лумери сразу заметила, что новая артистка очень музыкальна.
Корелимон придерживал лошадку сбоку за уздечку, пока Тру-тру играл, на это время гиталеле замолкала. Ося и Ларч трусили по бокам от кобылы, как ее верные пажи.
На бортах открытой повозки с трёх сторон, по бокам и сзади, теперь тоже вилась огненная надпись: «Балаган сестёр Радос». Сцену заново собрали на центральной площади, напротив Ратуши, подальше от окон зала совета магистрата. Так что отцы вольного Хольмина видели выступления как на ладони, не выходя из здания.
После вступительных номеров, когда Лумери спела, потанцевала с Ларчем, показала, как он прыгает через её «мостик», и только остановилась Ореховая карусель, на сцену с двух сторон вышли Номус и Радио.
Невысокий румяный толстяк в пародии на матросскую тельняшку тонкой вязки с широкими желтыми и зелеными полосами и в штанах чуть ниже колен с широкими шлейками и перепонкой на груди, в смешной шапочке с пером, напоминал высокогорного фермера. В руке он держал сверкающую трубу, помахивая ею в такт музыке, которую для их выхода играл за стеной Корелимон. Радио, намного выше, моложе, стройнее, нацепил смешной оранжевый балахон с многослойным жабо из новых костюмов. Поставил на нос гримом белую точку, сильно нарумянил щеки и нарисовал черным треугольные вечно удивленные брови. При этом, смешной толстяк держался довольно уныло, а тощий молодчик фонтанировал шуточками.
Обменявшись приветствиями представив публике друг друга, два величайших (по их словам) пародиста затеяли спор, кто лучше подражает окружающим звукам. Если Радио, начав спор трескучим клоунским голосом, заговорил сочным басом оперного певца, Тру-тру немедленно продолжил его арию на басовой трубе, очень похоже. Радио душераздирающе замяукал, труба-сопрано передразнила его на зависть всем окрестным кошкам. Они бросали друг другу вызовы, из публики подсказывали, что ещё изобразить, поединок пародистов продолжался на равных, без перевеса.
— Ну ладно же, — грозил другу-сопернику пальцем Радио. — Со мной говорит сама природа! Что ты на это скажешь? Ларчик, сюда, хороший мальчик, будь другом, рассуди нас!
На сцену, виляя хвостом, с готовностью выбежал Ларч, уселся между дуэлянтами, с любопытством вертя головой, ожидая, что они сделают. Публика смеялась заранее. Радио показал номер чревовещания, задавая Ларчу каверзные вопросы, на которые пёс остроумно «отвечал». Тру-тру немедленно по окончании «разговорчиков» заиграл протяжную песню, и Ларч стал подвывать трубе.
— Ничья! — толстый трубач наконец пришел в хорошее расположение духа и смеялся, как победитель.
— Так не пойдёт, братец! — возмутился Радио. — Этак и я могу! — он в точности протрубил губами и голосом все переливы той же мелодии, и Ларч подвывал уже ему.
— Ах, ты паразит… тьфу, пародист! А вот так можешь? — Тру-Тру схватил вторую трубу, одновременно поднёс мундштуки к губам, и заиграл сразу на два голоса. Радио было нечем крыть и после виртуозного дуэта он преувеличенно поклонился, признавая поражение. Но зрители восторженно хлопали обоим, и Ларчу тоже.
Корелимон и Лумери разыграли смешную сценку рассеянного папы со строгой, не по годам рассудительной дочкой, за это время Традион переоделся, Ларч тоже сменил шкуру, и они вышли на воздушный танец в пару к несравненным сёстрам Радос. Корелимон и Номус вместе аккомпанировали танцу, при этом несколько зрителей оттягивали за тросы рамку, один приглядывал за Осей и Нибелумбой. Пока ставили сцену, кобылку распрягли и определили на постой под навес соседнего дома, там у крыльца была уличная коновязь.
Вечернее представление имело большой успех. Как и предвидела Таисса, город был покорён. Но встал вопрос, где ночевать? Глупо возвращаться всем в «Смоляную розу», бросив сцену без присмотра. Но собирать сцену и уезжать так скоро с отличного места ещё глупее. Корелимон и Радио бросили монетку, главе артимы выпало снять комнатку в гостинице поближе и сторожить сцену.
— Лучше вы оба здесь останьтесь, — сказала Таисса. — Нас и Осю с лошадкой будет охранять Бари-Ларч.
— Логично, — признали остальные.
Номус и Радио, как собирались, после представления отметили встречу в ближайшем пивном подвальчике хорошим элем, ветчиной и разговорами по душам. Остальные легли спать пораньше, слишком устали, только Корелимон дал привратнику ратуши монетку, чтобы тот приглядывал за пустой сценой, но и сам наблюдал из окна площадь и вечерний город, погружаясь в размышления о дальнейшем пути артимы.
Ночь прошла тихо, и в центре, и на окраинном постоялом дворе. Утром, завесив рамку холстами со всех сторон, артисты репетировали внутри, невидимые для зевак. Днём и вечером выступали, варьируя наиболее «звездные», самые полюбившиеся номера, и добавляя и чередуя другие, попроще.
На призыв трубы публика собиралась быстро. Уже на первой песенке люди стояли полукольцом перед сценой, потом их становилось только больше и больше. Сборы неизменно приносили много меди и мелкого серебра, Лумери вела учёт в тетрадке, с каждым выступлением Номус всё больше мрачнел. Две трубы он выкупил
