Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская
— Сколько вашей старушке? — сочувственно спросил Радио. — Лет двенадцать?
— Ого, она старше меня? — изумилась Лумери.
— Да что вы, господа, это трёхлетка! — возмутился торговец. — Она с детства такая… гм, мечтательная. Очень спокойная кобылка, заглядение. Вам для работы? Так с ней дитя управится, золотой характер. Но если разойдётся, она хорошо скачет. Да зубы посмотрите! А бока? Какой лоск!
— Это подделать можно, — не сдался Радио.
— Сердцебиение я же не подделаю, — горячился торговец. — Идемте в манеж, проверим. Сами послушаете!
— Давай посмотрим, прогуляемся, — пожал плечами Корелимон, обращаясь к Радио. — Иначе Осю всё равно не сдвинешь.
Действительно, стоило торговцу вывести из стойла соловую кобылку, как Ося живо потрусил за ней. Кобыла шла враскачку, иноходью, сонно поводя огромными глазами по сторонам. Длинноухого малыша она величественно не замечала. Казалось, вместо рынка перед её взором проплывают сочные луга с крупными ромашками и маками.
Лумери оценила редкую масть. Не просто кофе-с-молоком, а бежево-лилового оттенка бока и шея шелковисто лоснились, в контрасте со сливочно-белыми гривой, хвостом и венчиками бахромы над копытами. Казалось, эта блондинка сильно загорела. Нос и губы у кобылы тоже белели, мягкие, как толстый бархат, морда казалась седой. Но самое главное величественная неторопливость и отсутствующее выражение огромных карих глаз с белыми ресницами.
— Традион, старина! Ты ли это? — окликнул Радио почти у входа в манеж невысокий румяный толстяк. Они обменялись крепким рукопожатием, не просто ладонь в ладонь, а взяли друг друга выше запястий.
— Номус, а ты здесь каким ветром? С кем выступаешь?
— Да вот… — смутился толстяк, — пока с лошадками. А тебя я видел вчера, вернее, слышал. Ты зазывал народ. Я ещё думал, ты не ты?
— Чего не подошёл?
— Да не успел, понимаешь. Мы с хозяином ещё торговали, пока вы выступали. А потом… Ну вот, ты сам пришёл и свиделись.
— Я рад, Номус. У тебя что, с директором тоже не сложилось? Выгнали?
— Сам ушёл, — буркнул толстяк.
— О, бунт устроил? Знаешь, может, оно и к лучшему. На свете полно балаганов и театров, кроме Фортелли. И почти всякий директор будет не хуже него. А то и получше!
— Мда, хотелось бы получше. А тебе, гляжу, повезло? Поздравляю. Что ищете?
— Да вот, нужна лошадка для грузовой упряжи. Нам тут хотят одну старушку за молодую выдать…
— Это же Тартаруга! — оживился?нм. — Она и правда молодая, не удивляйтесь. Если найдётся покупатель на Тартаругу, я ему первый выпивку поставлю! Это, пожалуй, лучшая кобыла на весь ряд, да что там, на весь рынок, только она… особенная.
— Слепая, что ли? Или глухая?
— Да она здоровее нас с тобой, дело в характере… Идём, покажу.
— Номус, ты в доле с её хозяином, что ли? — засмеялся Радио. Но его друг, недавний артист, ныне торговец ездовыми лошадьми, вошел в азарт. Взял у хозяина соловой кобылки длинный повод и пустил лошадь по кругу. Тартаруга всё так же шагала, помахивая белым хвостом, даже не думая переходить на рысь.
— Давай, красавица, — поощрял её Номус и хлопал себя по колену, отсчитывая ритм, как галерный барабанщик. — Быстрей! Ну, разгоняйся, раз-два, раз-два… Прибавь шагу, старушка!
Что действовало на кобылу, непонятно, видимо, дружелюбная интонация Номус Подгонять её было бесполезно, но как-то увлёкшись процессом, на половине круга лошадка перешла на ленивую рысь и скоро отмахивала иноходью второй круг, всё ускоряясь и ускоряясь. При этом не меняя отрешенного выражения глаз. Пробежка не стоила ей никаких усилий, Тартаруга не замечала ничего вокруг, всё ещё думая, что гуляет по лужайке.
— Давай в галоп, хоп-хоп! — подбадривал ее Номус. — Быстрей, прибавь шагу! Ещё быстрей! — он цокал языком, лошадка поскакала вприпрыжку. Это был забавный танцевальный галоп. Артисты, включая Осю, с невероятным удивлением смотрели на это чудо-природы. Замечтавшись, Тартаруга разогналась так, что хвост и грива из вьющихся по ветру язычков белого пламени превратились в размытые линии.
— Спокойно, спокойно, девочка моя, — Номус цокал всё медленнее и мягким натяжением повода дал понять кобылке, что можно замедляться. Она охотно снова перешла на рысь и скоро уже лениво спотыкалась, словно вообще не способна бегать.
— Подойдите, послушайте дыхание, — издали крикнул хозяин Тартаруги. Услышав резкий звук, кобыла вздрогнула и встала, недоуменно оглядываясь, словно только проснулась и увидела стены манежа.
— Что это за чудо природы? — не удержался Корелимон.
— Обычная грузовая упряжная. Но вот такая уродилась, мечтательница, — хмыкнул Номус, поглаживая кобылку. Достал из кармана половину морковки и протянул ей на ладони. Лошадка мерно глубоко дышала, бока вздымались, она фыркала, но не выглядела усталой. Никаких хрипов, запалов, действительно молодая здоровая кобылка.
Лумери тоже погладила лошадку, подвела Осю и Ларча знакомиться поближе. Все убедились, что собак Тартаруга не боится, а Ося к ней лип, как к родной мамочке, не желая отойти ни на шаг. То, что ослёнок выбрал себе подружку и другую не примет, было ясно всем. Ларч тихо одобрительно гавкнул, когда Лумери спросила его мнение.
— Считаешь, мы сможем с ней управиться, с такой… особенной? — тихо спросил Радио старого приятеля.
— Найти к ней подход можно, хотя, придётся постараться. Но, уверяю тебя, дружище, оно того стоит. Она — сама кротость, вынослива, не просит еды, воды и отдыха, пока сами не сжалитесь над ней. Что ещё нужно для артистической лошадки?
— И сколько её красная цена?
— А сколько у вас есть? На неё покупателей не шибко много, договорюсь с хозяином, — вполголоса пообещал Номус.
— Корелимон, сколько ты дашь за это чудо? — так же шепотом спросил Радио главу артимы.
— Ползолотого. Хотя, признаю, она стоит гораздо больше, но ты спросил мою цену.
— Номус, у нас есть золотой, — передал приятелю Радио. — Сбей, сколько можешь.
Издали они наблюдали пантомиму оживлённого спора хозяина лошадки и друга Радио.
— Лумери, она тебе нравится? — спросил Корелимон.
— Очень! Такая красивая! Вот только имя… Оно ужасное и не подходит ей.
— Вообще-то, Тартаруга — значит, Черепаха. Так что, вполне подходит, — хмыкнул Радио.
— Она не черепаха, вон как скачет, когда задумается. Я не хочу звать её, как будто
