Михаил Федоров - Искатель. 2014. Выпуск №4

— Пусть Сова этим займется, — повеселел Афанасий.

Дубняш вышел со стулом в коридор, торжественно неся его перед собой.

— Ты что это? — спросил его на ходу Тормошилов. — Место новое получил?

— Ага, тебе готовлю повышение по службе!

Кисунев сидел перед Фуфаевым красный, как рак. Даже бородавка на носу сделалась пунцовой.

— Ты что заявился! — отчитывал его Никодим Никодимыч, как всегда, дымя папиросой и раскладывая привычный дневной пасьянс из писем.

— Накрыли, Никодим Никодимыч! Дуб меня вычислил.

— Мать твою! — Фуфаев вскочил и забегал по кабинету. — Ну, а дальше?

— Привезли в отдел, хотели пианино сделать, — поиграл пальцами. — Я не позволил.

— Вопросы задавали?

— Спрашивали. Я подтвердил, что был у нее. Может, вы обо мне с начальником поговорите? А?

— Не-ет, ты уж меня в свои дела не впутывай. Дружба дружбой, а неприятности врозь Мне тоже моя рубаха ближе к телу.

— А, Никодим Никодимыч! Как вытрезвляемых ощипывать, так все свои, а как заступиться — сразу чужие!

Фуфаев подошел к Кисуневу, взял его обеими руками за ворот рубахи и со всей мочи рванул на себя. Раздался треск рвущейся материи:

— Сколько раз говорил, без самодеятельности! Все мало!

После командировки в отделе появился Саранчин. Настроение у него было препаршивое. Еще бы! Получил втык от министерского начальства. Как будто он и сам не знает, что законы в милиции нарушаются на каждом шагу. «Вы там преступность развели», — вспомнил последние слова начальника главка. «С кем поведешься, от того и наберешься», — подумал тогда Петр Владимирович.

Было Саранчину ох как неуютно. Когда Комлев принес ему от Совы отпечатки пальцев сержанта Кисунева, Петр Владимирович почувствовал, что у него земля опять уходит под ногами.

Единственное, что сказал следователю:

— Положи.

Только Афанасий вышел, как Саранчин схватился за тюбик с нитроглицерином. Когда полегчало, нажал клавишу селектора:

— Фуфаева! Срочно!

В девять тридцать в кабинет осторожно заглянул начальник вытрезвителя.

— Вызывали, дорогой Петр Владимирович?

— Заходи.

— Я к вам давно собирался. Вот пятиминутку провел и…

— У нас тут сейчас другая летучка начнется. Я тебя не на пять минут вызвал.

— В каком смысле, Петр Владимирович?

— А таком, что все мы можем к чертовой матери полететь. Как же допустил такое? Второй случай в твоем подразделении. Зама посадили. Раз. А теперь сержант на подозрении. Совсем распустил подчиненных.

— Товарищ подполковник! Так еще же ничего не доказано. У Комлева есть зуб на Кисунева. Вот роет по старой памяти.

— Не зуб он имеет, а вот что! — положил перед Фуфаевым лист с фотографиями. — Тут пальцы Кисунева.

— Товарищ начальник! Мы там у себя разберемся.

— Слушай, фуфло! Ты из меня идиота не делай! Развел уголовную малину в трезвяке. Хочешь и меня под монастырь подвести? Так и тебе не усидеть! Без погон останешься. Это уж точно!

— Малина, малина…

Голос Фуфаева внезапно перешел на отчаянный, звериный крик:

— А у вас туг что — клубничка безнитратная!

— Что мелешь, — рявкнул было Саранчин.

— А то! — мгновенно осадил его Фуфаев. И на той же высочайшей ноте продолжил (кабаньи клыки его резко обозначились. На них появилась белая пена):

— Ты меня погончиками-то не стращай! Мне ниже вытрезвителя катиться некуда. Ты что думаешь, я своего сержанта покрывать пришел? Я и о тебе пекусь. Что, забыл, что на тебе мертвяк висит! Ты ж его тогда в речке… А под суд другого… Безвинного. Ведь это ж мы с Кисой тебе полное алиби сделали. Вспомни, сколько страху у тебя в штанах было. А теперь осмелел. Да ведь стоит сержанту сейчас рот открыть, как позолота с тебя вмиг осыпется!

Саранчин часто и хрипло дышал, как рыба, выброшенная на берег. А Фуфаев тем временем продолжал:

— Я на кисуневском деле никакого навара не имею. Сам из-за этой сволоты покоя лишился. Но ведь и мне не хочется свои вытрезвительские крохи терять. Бог ему судья с этой кражей. Ты думай сейчас, как бы нам с тобой в тартарары не загреметь…

Глаза Саранчина, налившиеся кровью, стали белеть.

— Ну, что орешь! — оглянулся на дверь. — Поясни толком, что делать надо?

— Для начала попридержи в уздечке следователя. А я Кисуневу еще хребет надломлю. Найдется золотишко. Петя ты, Петя…

Комлев дважды на неделе пытался пробиться к Саранчину. Какое там! Бесполезно! Конечно, он как следователь мог сам вынести надлежащее постановление, но ему не хотелось обходить руководство, мало ли какие соображения могли быть у Петра Владимировича. Начальник райотдела лишь сухо, словно проглатывая слова, говорил:

— Подожди…

Афанасий собрался было снова пойти к Саранчину, как в проеме двери появилась сама Клюева.

— Здрасьте, товарищ следователь! — огляделась. — А у вас туг тоже уютненько. Вы уж извините, такая нелепость получилась. Я вас в лишние заботы ввела. Нашла я цацки свои, — показала на ладони кольца и перстни. — За бельем были. Я и не заметила. Так что с кражей один пшик получился. Я извиняюсь. Вы уж это дело прекратите.

Афанасий молча показал ей на стул, посмотрел на поблескивающие драгоценности. Нашел протокол допроса Клюевой.

— Так, описание похищенного. Кольцо золотое обручальное… — отодвинул кольцо. — Перстень платиновый с фигурным наплавлением из золота с финифтью и шестигранным темным рубином. Он. Перстень золотой, гнутый, с ажурной сеточкой и тремя мелкими изумрудами по окружности. Тоже он, — отодвинул от себя украшения ребром ладони. — Так, значит, ошибка, говорите, вышла…

— Да, Афанасий Герасимович. Это моя вина. Но, знаете, прямо от души отлегло. Вот видите, все знакомые мои люди порядочные.

— Ну что ж, я рад за вас, — с облегчением сказал следователь.

Сразу же после ухода буфетчицы, близоруко щурясь, вошел Сова.

— Комлев! — воскликнул он, хлопая по большой майорской звездочке на своем погоне. — Теперь до генерала совсем немножко осталось.

— Можешь себе и на трусы уже лампасы пришивать.

— Помнишь, обещал шашлык. Грузин слова на ветер не бросает. В три часа автобус от отдела. Никаких отказов не принимаю. Смертельная обида будет.

— Ну, ладно!

Накопившееся за последние дни напряжение, бессонные ночи, беготня по начальству, возня с бумагами — все это мгновенно ушло куда-то в сторону, сладкая истома овладела Афанасием. На какой-то миг перед ним, как на холсте киноэкрана, снова возникло лицо Людмилы Ивановны. Она улыбнулась ему своей призывной, загадочной улыбкой.