Марк Гроссман - Камень-обманка

Унгерн, скакавший впереди, рванул повод и поднял жеребца в стойку. Конь барона затанцевал на месте, пропуская в атаку забайкальцев и чахар князя Баяр-Гуна, хмурых, злых и растерянных после пленения и смерти своего командира.

Барон был невысок и худощав, и конь нес его без заметных усилий. Обычно злые и холодные глаза Унгерна сейчас туманились от душевной усталости, а рыжеватые брови он сдвинул к переносью.

Потомок тевтонских рыцарей, доброволец русско-японской войны, пьяница, храбрец и дебошир — барон Роман Унгерн фон Штернберг люто ненавидел, кажется, весь мир. Он поклонялся одной только монархии, и была злоба ко всему, что против короны, и бога, и слуг его на этой земле.

Андрей бросил последний взгляд на барона, окруженного офицерами и ординарцами, и проскакал мимо. И тотчас понял: теперь никакие команды ничего не могут изменить, каждый сам себе спасение и ангел.

Прямо навстречу Россохатскому кучкой летели три конника, и сотник, метнув взгляд на их лица, убедился: люди Чойбалсана. Узкие темные глаза всадников резали его ненавистью.

У одного из цириков была отличная строевая лошадь — только мускулы и кости. Вороная глянцевая кожа вспотела, но, даже покрытая пылью, казалась празднично красивой.

«Отнял, мерзавец, у офицера… — подумал сотник. — Ну, вот я тебя!».

Перед самой сшибкой монгол поднял коня в стойку и, опуская на передние ноги, занес клинок над головой Андрея. Россохатский выбросил навстречу цирику свою шашку.

Они долго кружили друг за другом, лязгали оружием, и Андрею наконец удалось резким ударом задеть монгола в плечо. Раненый выпал из седла, но еще несколько мгновений волочился за конем: нога запуталась в стремени.

Внезапно сотник ощутил, что смертельно устал, что всем существом его владеет странное равнодушие — и к собственной судьбе, и к исходу боя, ко всему на свете. Но тут же эта мгновенная слабость прошла, и он снова весь внутренне подобрался: сбоку мелкой рысью, даже будто бы трусцой, точно примериваясь, двигался чубатый здоровенный казачина в фуражке с красным околышем.

Все, что было потом, почти совсем выветрилось из головы Андрея. Он в кого-то стрелял, снова рубился, а затем с удивлением обнаружил, что скачет на крайнем пределе, уходя от погони. Ему казалось: слышит хриплое дыхание у себя на затылке, и оно хлещет его страхом, жестким, как плетка.

…Придя окончательно в чувство, Андрей заставил себя тщательно оглядеться, осмотрел наган и заполнил пустые гнезда патронами. Он ехал в совершенном одиночестве по бурой пади, на которой изредка темнели островки деревьев, ошпаренных зноем.

Внезапно за спиной раздалось ржанье, и Россохатский кинул пальцы на эфес шашки. Но тревога оказалась напрасной: с востока его догоняла, храпя и оголяя зубы, вороная сухопарая кобылка. Она бежала за ним одна, без седока, все дергала губами, точно обожгла их в лютом пекле боя. Чудилось, лошадь болезненно хохочет и захлебывается смехом.

«Того монгола вороная… — подумал сотник и вдруг озлился: — Привязалась, сука…»

Зефир косил огромными, не остывшими еще после боя глазами на кобылку, пытался ржать, но Андрей рвал ему губы удилами, и жеребец умолкал, злобно всплескивая передними ногами.

Солнце скатывалось к горизонту, краски дня становились спокойнее, мягче, и Россохатскому померещилось, что на душе у него тоже стало тихо. Однако дернула сердце жесткая мысль: «Похоже, трус. Бежал…»

Подумав, стал защищать себя: «Ерунда! Не в плен же сдаваться! Полки разбиты, барон, пожалуй, мертв или скрылся. Что же мне оставалось делать?..»

Но тут же почти явственно увидел в упор зловещее нездоровое лицо генерала Унгерна. Роман Федорович смотрел на своего сотника воспаленными глазами, и в них закипало бешенство, почти истерика.

Россохатский огляделся еще раз. Зефир вез хозяина шагом по сыроватой пади, празднично желтой и розовой от цветения примул и лютиков.

В маленькой, но густой роще Андрей остановил коня и спрыгнул на землю. Он долго и с подозрением всматривался в горизонт на юго-востоке и наконец успокоенно вздохнул: долина была пуста. Только вороная кобылка в отдалении пыталась щипать траву, но ей мешали удила, и она сердито потряхивала головой.

«Куда еду? — уныло подумал сотник. — Похоже, на север, к Байкалу. Прямо в лапы к красным. Впрочем, какая разница?.. Красные везде…»

Андрей вяло погладил Зефира по шее и внезапно решил: нет ничего худого в том, что он, Россохатский, спасает, как может, свою жизнь. В конце концов, делу, которому он служит, нужны живые люди, а не трупы. «А, собственно, какому делу? — усмехнулся он, иронизируя над собой. — Все мои дела — моя шкура».

В мыслях не было никакого порядка, и они брели, будто битые солдаты, бог весть куда.

Сильно хотелось пить, но фляжка была пуста, и Андрей, вздохнув, достал из кармана пачку тонких куцых папирос. С наслаждением вдыхая дым дешевого табака, думал о том, что красные выиграли войну везде в России, и куда теперь ни ткнись — всюду ему один конец: пуля или веревка.

Что же делать? Бежать в Монголию? Нет. Если даже удастся обойти красных, наткнешься на цириков Сухэ-Батора. Спустят шкуру с плеч, не задумываясь.

После долгого размышления сотник понял: остается лишь одна тропка спасения — уходить в глушь Восточного Саяна, затаиться там, выждать, когда улягутся страсти. И тогда пытаться бежать через Монголию в Китай. У него есть конь, оружие, немного патронов — как-нибудь выкрутится. К тому же он вспомнил: еще в конце мая Унгерн говорил Резухину о Тункинской долине Иркута как об одном из возможных направлений войны. Генерал-лейтенант собирался проникнуть туда через Модонкуль на границе. Если полк Шубина или Бакич прорвались уже в Тункинские гольцы, Андрей может считать, что ему повезло. В кучке и бедовать веселее.

Однако пора ехать. После некоторого замешательства и внутренней борьбы Россохатский снял френч, спорол вшитые погоны. Конечно, лучше было бы совсем освободиться от уличающей его формы, но где здесь, в глухомани, достать другую одежду?

Теперь, когда он уже, кажется, твердо решил бежать в горы, путь туда показался немыслимым. Возможно, удастся уйти от погони и не сломать шею на переправах через дикие реки Саяна. А дальше? Горстка патронов, полпачки папирос и немного сухарей — разве с таким запасом пускаются в дальнюю дорогу?

Андрей усмехнулся: «Хочешь не хочешь, а бежать надо».

Он сошел с коня, обтер его спину и бока жесткой травой, потерся щекой о пыльную гриву жеребца. С губ Зефира падала желтая бестелесная пена, он изредка позвякивал удилами, будто жаловался хозяину, забывшему расседлать его после боя.