Руслан Белов - Смерть за хребтом

– И у тебя сейчас такие глаза, гордись! Да, тяжело тебе, вижу... А лечится не пробовал?

– Чем? Не могу больше ни пить, ни анашу курить... Все курят, а я не могу... А человека убью – легче становится. Больше пустоты, свободы вокруг. И я последний в ней умру, в этой пустоте или свободе.

– Ты что, богом наоборот себя воображаешь? Он из глины людей лепил, а ты из людей – пустоту? Они ведь дерьмо, да? Такие жалкие, когда умирают... И все из них можно сделать. Любую низость, любую гадость. И тебе противно, что ты такой же низкий. И ненавидишь себя. И жить не хочешь, да? Но боишься сразу себя убить? Ну, признайся! Боишься... Вижу... И последним себя поставил в очереди на смерть.

– А ты что, смерти не боишься? Или думаешь, что я тут благотворительностью занимаюсь?

– Да нет, не думаю. А смерть... От страха за жизнь у меня один сильно покоцанный инстинкт самосохранения остался. Короче, на все плевать, но на кол добровольно я не сяду. И все оттого, что я, дорогой, уже давно никуда не тороплюсь. Успеть что-нибудь сделать... Или увидеть. Да и терять мне вроде бы нечего. И помощь моя, в общем-то, никому не нужна.

– Врешь ты все!

– Наверное. Как же без этого? Боюсь немного. Никто ведь не знает, есть ли на том свете пиво и девочки. А если нет?

– Что, детей нет?

– Есть. Сын взрослый... Давно чужим стал... А дочь живет с бабушкой, тещей бывшей, которая из нее саму себя, деревянную, лепит. И успешно, надо сказать. Тоска...

– А Лейла?

– Да без меня ей лучше будет! Жалко, если мучить будешь. Только это меня тревожит. Но чтобы ты с ней не сделал, я ее по-прежнему любить буду, и ты умрешь в этой любви...

– А сам от боли умереть не боишься?

– Да ничего ты нового для меня не придумаешь. Опустишь разве? Ну и что? Ты ведь сам опущенный...

Резвон наотмашь ударил меня по лицу, затем, вскочив, замахнулся ногой. Но бить почему-то не стал. Вместо этого он перевернул меня на живот и тщательно осмотрел и ощупал узлы веревок, стягивающих мои конечности. И вышел, гад, не возвратив меня в более или менее удобное исходное положение.

Через десять минут Резвон вернулся, оглядел меня внимательно и удалился, потушив свет и плотно прикрыв за собою дверь. Еще минуты три мы могли слышать его уверенный голос, отдававший приказы охранникам.

– Лейла! Как ты там? – окликнул я девушку, как только смолкли все звуки.

– Больно рукам, не чувствую их совсем. И пахнет чем-то неприятным. Прокисшим... И к маме опять хочется... Домой, в Захедан...

– В Захедан... Очутись ты там, тебе сразу сюда захочется. Так что считай, что это твое будущее желание уже исполнилось. А руками подвигай, как можешь и постарайся заснуть. Может быть, удастся провернуть что-нибудь с муллой. Имей в виду это завтра. Он – наша последняя надежда.

И я замолчал, твердо намериваясь заснуть. Но мысли об освобождении не оставляли меня. Я намеренно не отдавался жалости; может быть, это было и жестоко по отношению к Лейле, но я думал только о свободе. О ее свободе.

“Сабля!” – вдруг мелькнуло в голове, когда я решил уже оставить свои тщетные мысленные потуги. – Кажется, он повесил ее на место. Если я смогу ее достать и вытащить из ножен, то все остальное будет проще пельменей”.

Я попытался встать на ноги и, после шести попыток, преуспел в этом. Но первый же прыжок по направлению к сабле оказался неудачным: опять подвели излишняя торопливость и эйфория, охватившая меня после заслуженной победы на первом этапе освобождения. В результате дверь отворилась, вошли охранники, разбуженные шумом моего падения, и зло попинали меня ногами. Зло и целенаправленно, так целенаправленно, что я, в конце концов, очутился в начальной точке свое путешествия к сабле.

Встав во второй раз, я решил не прыгать, а двигаться к сабле боком, осторожно переступая с пяток на носки. Но и эта попытка, из-за скрипа рассохшихся половиц, завершилась с тем же прискорбным для моего тела результатом.

В третий раз встать на ноги я не смог из-за резкой боли в коленях и спине, разбитых коваными сапогами охранников. И, пожелав девушкам спокойной ночи, лег спать со спокойной совестью.

Через мгновение полного, глубочайшего сна я был разбужен Лейлой, трясшей меня за плечи. За окном было еще по ночному темно и тихо. За спиной Лейлы на мгновение появился Федя с керосиновой лампой в руках и тут же исчез.

– Вставай, чего разлегся, – зло прошипел мне Сергей, сменивший его в кадре. В руке его был карманный фонарик. – Или ты с Резвоном остаешься? Скорешился, что ли, на почве словоблудия?

– Где мы? – прошептал я, зевая и растирая сонное лицо ладонями.

– Сейчас я тебе врежу. Невзирая на заслуги.

– А-а... А что происходит? Амнистия вышла? Или реабилитация в правах?

– Ты чего, Черный? С Луны свалился? Или свихнулся от событий? Может, тебя, как дитятю, на руки взять? – зашипел Сергей и схватил меня за шиворот, явно намериваясь тащить мое не проснувшееся тело волоком.

– Да сам я ходить умею, – ответил я, широко зевая. – Куда идти-то?

– За мной иди, герой! Да побыстрее!

Через пять секунд мы были у машины. Уже светало. Житник боролся с зажиганием, Серега отворял ворота, Наташа, время от времени, отталкивая от себя вилявших хвостами волкодавов, бросала наши пожитки в кузов. В это время позади себя я услышал шум, обернулся и увидел человека, быстро бежавшего из покинутого нами дома по направлению к машине. Я мгновенно выхватил обрез из рюкзака, лежавшего под колесом “ГАЗа”, и дернул курок...

К счастью, выстрела не последовало. К счастью потому, что этим человеком был наш Фредди. Оказывается, по дороге из дома он завернул в подвернувшуюся кладовку и зацепил там освежеванную тушку барана и... ящик водки. “Не ящик, – сказал он потом, уже сидя в машине и премного довольный нашими одобрительными взглядами, – а цельных двадцать две бутылки!”

И вот мы мчимся по каменистой дороге прочь из кишлака. Нашу машину бросает из стороны в сторону, да так, что удержаться на месте невозможно. Нас с незнакомкой поочередно кидает друг на друга и на мешки с пожитками, которые наши тюремщики после нашего ареста почему-то не выгрузили. Время от времени Фредди сильными толчками широко расставленных рук изменяет опасные для ящика с драгоценной влагой траектории полета наших тел.

“Как там приходится Лейле?” – подумал я и, взглянув в заднее окошко кабины, увидел, что она сидит лицом ко мне на моторе, упершись обеими руками в потолок. И что за талию ее придерживает Сергей.

Тут незнакомку вновь кинуло мне на колени, и я заметил, что миловидное лицо ее покрыто застарелыми синяками – черно-фиолетовые разводы окружали ее глаза, пестрели на носу и скулах.

– Меня Женей зовут, – представился я. – Или Черным. В школе девочки Черненьким называли. А как тебя зовут, благодетельница? Все недосуг было спросить...