Томас Майн Рид - Испытание любви. Случай в Гаване

Заходя в бухту Гаваны, сэр Чарлз чувствует, как ускоренно бьется его сердце. Он близок к концу игры, которую сам организовал. И какие ставки в игре – счастье или несчастье всей его жизни! Выиграл он или проиграл? На вопрос, который так его волнует, вскоре будет получен ответ. Нетрудно будет разузнать о судьбе девушки. В прежнее посещение Кубы он приобрел много знакомых, даже друзей. Они расскажут ему о случившемся, и он будет знать, сдержала ли Изабель Мейсон свою клятву, свой обет, сохранила ли верность ему, вернее, его памяти. Он надеется на это; но если другой мужчина нашел дорогу к ее сердцу, она может быть уже замужем. Горя от нетерпения, нервничая и тревожась, он, как только яхта бросает якорь, приказывает спустить лодку; спрыгнув в нее вместе с Лоуренсом, просит грести к берегу. Небольшой переход позволяет им выйти из района верфей, они оказываются на главной улице города и видят большое количество горожан, стоящих группами или прогуливающихся взад и вперед. Ничего удивительного, можно даже не спрашивать. Идет неделя «Ла Навидад» (рождественская) – во всех католических странах это время демонстраций нарядов и церемоний. Однако внимание путников привлекает особенно большая и плотная толпа. Она собралась у входа в большое здание, похожее на церковь или монастырь. Это действительно женский монастырь – монастырь святой …

– Зачем они собрались? – спросил английский баронет у комисарио (полицейский), который «подметил» иностранцев и сразу предложил свои услуги.

– О, сегодня большая церемония.

– Что за церемония?

– Ну, это называется брак, но не совсем обычный. Сегодня постригается новая монашка – или, как говорят наши падре, выходит замуж за Спасителя.

– Правда? – без особого интереса отзывается сэр Чарлз. Потом, подумав о судьбе монашки, добавляет:

– Бедная девочка! Мне ее жаль. Она молода, по-видимому?

– Си, синьор, мучача, не старше двадцати. Мне тоже ее жаль, – искренне продолжает комисарио, – да и кто бы ее не пожалел? Каррамба! Должно быть, невесело всю жизнь провести в этих мрачных стенах, и никаких развлечений, кроме четок и бормотания патер-ностеров! А ведь девушка не только красива – она богата! Так богата, что может купить пол-Гаваны! Но ведь это ее решение, никто ее не заставлял. Ну, разве что мать, у которой за спиной стоят падре. Но все равно не могу поверить, чтобы они заставили ее надеть черную вуаль, если она не хотела. Двенадцать месяцев она носила белую вуаль; конечно, это дало ей время поразмыслить и уйти из монастыря, если бы она не захотела в нем оставаться. Но, наверно, она считает, что есть вещи похуже, чем стать монашкой.

– Какие вещи?

– Ах, сеньоры, значит вы ничего не знаете? Наверно, вы только что приехали. Если бы пробыли здесь неделю, даже день, услышали бы. Все в Гаване говорят об этом.

– Расскажите нам, пожалуйста.

– Видите ли, мучача была обручена с мужчиной, который уехал и оставил ее. После этого ее ничего в мире не интересовало, и она только хотела стать монашкой. И вот становится ею. Так говорят; но я в это не верю.

– Почему?

– Потому что это не имеет смысла. Чтобы такая молодая леди, богатая и красивая, добровольно согласилась всю жизнь провести в мрачном монастыре! Правда, в нем немало таких, и многие хотели бы выбраться. Я знаю это от своего двоюродного деда, который работает привратником в этом монастыре. Каспита (Черт возьми)! Если бы это была моя милая или сестра, я бы ее вытащил – даже если бы это привело меня к гарроте!

– Все же, любезный, – замечаетл майор, – из ваших слов не следует, что девушка становится монахиней против воли.

– Из слов, может, и нет, сеньор. Но я кое что слышал и кое-что знаю сам – о ее матери.

– Ага! Что же вы о ней знаете?

– Что сеньора ужасно ападреадо.

– То есть находится под влиянием священников?

– Вот именно. Падре охотятся за ее собственностью и, конечно, получат ее в конце концов. Так они часто поступают, поэтому в монастырях так много богатых девушек. А бедные их не очень интересуют: ведь это невыгодно.

– Похоже, вы не очень высокого мнения о священниках?

– Каррамба, си! А кто бы подумал по-другому, зная их привычки? Но послушайте, кабаллерос! Позвольте провести вас в монастырскую церковь, чтобы вы сами увидели церемонию. Она еще не кончилась. При помощи моего родственника привратника я могу раздобыть для вас хорошее место, откуда вы все увидите. Я и сам хочу бросить последний взгляд на дону Изабель, пока ее прекрасное лицо не скроется навсегда от мира.

– Как ее зовут? – спросил сэр Чарлз, с тревогой посмотрев на собеседника. – Вы сказали, что ее зовут Изабель?

– Си, сеньор. Дона Изабель Мейсон. Она дочь…

Но баронет его не слышал. Схватив Лоуренса за руку, он потащил его в монастырскую церковь. Внутри комисарио, который пошел с ними, остановился и, указав на проход, шепотом сказал:

– Мира, кабаллерос (Смотрите, господа)! Вот она идет! Все кончено. Ее уводят в келью!

Никогда не представала взору человека такая горькая сцена, как та, что увидел сэр Чарлз. Он смотрел, но видел все словно в тумане, голова у него кружилась, сердце сжималось. Он увидел лицо своей невесты под черной вуалью, увидел бледные худые щеки с красным пятном на каждой, вызванном возбуждением от церемонии. Увидел покорное выражение, с которым она уходила в сопровождении священников, как беспомощная невинная голубка в когтях хищников, которые уносят ее в свое отвратительное гнездо!

Теперь опечаленный возлюбленный может воскликнуть: «Поздно, слишком поздно!» Та, которая должна была стать егоновобрачной, сталановобрачной Спасителя!

На следующий день после церемонии миссис Мейсон сидит в сала своего дома. Он все еще во вдовьем наряде, хотя сейчас печалится не о покойном муже, а о дочери, которая для нее почти так же потеряна. Изабель, ее единственный ребенок, заключена в монастырь, больше она не оживляет дом! Монастырь очень строгих правил и жесткой дисциплины, и теперь она сможет видеться с дочерью очень редко и ненадолго! Опечаленной матери кажется, что ее дочь в гробу. Но она согласилась на это, хотя и пыталась отговорить дочь. Ибо девушка вступила в монастырь по собственному желанию; она высказала его в тот самый день, когда увидела злополучную заметку в «Ла Иллюстрасьон». Считая, что ее возлюбленный утонул, ни на мгновение не усомнившись в этом, она сразу отказалась от мыслей о мире, в котором для нее больше нет радости; и неделю спустя поступила в монастырь святой… в качестве послушницы. Это было двенадцать месяцев назад – именно такова продолжительность послушничества, прежде чем стать монахиней. Теперь этот период кончился, и девушка сделала последний безвозвратный шаг.